Заливными лугами подъехали к возвышенности, на которой виднелась сплошная стена бора.
– Сакурсин! – указал вперед нагайкой Бадубайка. – Где правая рука, там бор, где Тояны живут, – Темурчинский бор называется.
Увалы лежали, словно ребра сказочного великана. И не было этим ребрам конца. Взберешься на один увал, за ним виднеется другой. И так – несколько часов пути. Частые стволы сосен – на всем видимом пространстве, мхи, лишайники, шляпки грибов, ковры черники, голубики, костяники, местами уже поклеванные птицами, осыпавшиеся.
Птицы то и дело вспархивали из-под ног лошадей, солнце еле пробивалось сквозь ветви, словно через малые оконца огромного храма. Почва была песчаной, влагу наверху не держала. Сухой песок спрессовался с опадающими хвойными иглами, пророс жесткими лишайниками. Григорий подумал о том, что бором этим ехать даже лучше, чем по московской бревенчатой дороге али по каменной, аглицкой.
Долго скакали так они, неведомо куда. Неожиданно выскочили на прогалину с болотцем круглым, как пятак. Бадубайка осадил коня назад, закричал хрипло:
– Ай-ай! Сюда нельзя, духи живут, духи сердиться будут!
– А вот посмотрим, что там за дух? – сказал Григорий, поднимая саблю.
Вокруг озерца на ветках сидели в причудливых позах черные, лохматые люди. Что-то страховидное и нездешнее было в них. Многие всадники спятили своих лошадей, глядели испуганно, изумленно. Григорий сходу рубанул одного уродца саблей. Посыпалась труха. Уродец с земли как бы с укором глянул на Григория своими точками-глазами.
Плещеев спешился, поднял уродца:
– Сколько кожи и меха на чучела извели! Дурни!
Кожаные мужики, с лохматыми растрепанными волосами, были похожи на странных зверушек, напоминали что-то из детских страхов. Но Бадубайка обиделся:
– Зачем чучелом называешь? На ваших иконах рожи малеваны, разве не чучелы?
– Сам ты болван, соломой набитый! – возмутился Григорий. – Сравнил святую икону и мешок с трухой!
– Плохой дело, – серьезно и мрачно заговорил Бадубайка, – дух обиделся, он не простит, он пути не даст. Дух – не икона, он кровь пьет.
– Не болтай зря! Для старой бабы и на печи ухабы! Давай веди к старику. На коней! – скомандовал Григорий.
– Не в ту сторону! – крикнул Бадубайка. – Айда в другую!
Еще долго ехали по увалам. Меж ветками мелькнул просвет. Вскоре выехали к большому озеру. Вокруг него сидело много людей. Неруси, в одежках из рыбьих шкур, в чулках из налима, редко кто был в холщовой рубахе. Сидели с лохматыми головами, без шапок, только на одном мужике был старинный зимний московский колпак.
На середине озера в лодке стоял мужик, державший в руках «журавля» – кривой ствол осины, с натянутыми на него струнами. Длинные волосы этого мужика были перехвачены на лбу лентой, ударяя пальцами по струнам, он пел громко и заливисто непонятную свою песню. Звук отражался водой и легко летел над ее поверхностью к берегу, усиливаясь многократно.
– О чем поет мужик? – спросил Григорий своих толмачей.
– Это по-русски не сказать, – ответил Бадубайка, – это так: теперь месяц красных листьев. Ведь осина все свои листья покрасила, видел, красиво как? Сейчас надо – тюнек, сети доставать, смотреть, что бог слал. Петь надо, пить надо, «дедушке» дать надо, то есть духу, который главный. Чтоб не серчал на нас.
– Хороша песня, – одобрил Григорий, – а что же старик твой? Он тоже здесь, на берегу?
– Его здесь нет, он висит.
– Как висит?! Он – кожаный? – гневаясь, воскликнул Григорий, думая, что Бадубайка предложит ему беседовать с мешком, набитым трухой. Но Бадубайка уточнил:
– Он старый, но живой, как мы. Сколько ему лет, никто не помнит. Но он старше всех в тайге. У него вся кожа в язвах, на простой лежанке – не может, сплели из мягких широких ремней ему лежанку и подвесили ее.
Пришли в шалаш, коричневый, высохший старец – висел. Заслышав шаги, голоса, он приоткрыл свой единственный глаз. Бадубайка долго говорил с ним по-басурмански, кланялся, прижимая руку к сердцу. Тогда старик велел подать ему туес, из него дед извлек бересту, на которой было что-то накарябано.
– Что это? – спросил Григорий.
– Чертеж, – пояснил Бадубайка, – четырнадцатидневная луна будет, на Юртошной горе в полночь надо стать лицом к луне и надо три раза прочитать волшебные слова:
Тичирк инходс, каруд инходс, адук зелоп каруд!
После надо отмерить тридцать шагов от белого камня, что лежит возле Юртошного озера с северной стороны, и копать меж трех больших лиственниц. Там – богатырь.
– Спроси, золото там есть? Правда ли, что богатырь лежит в шлеме и латах из чистого золота?
Бадубайка обратился к старцу, тот замотал головой.
– Теперь у него язык отнялся, – сказал Бадубайка, – теперь он только через неделю говорить будет.
Григорий взбеленился:
– Ты ему скажи, если он не заговорит сейчас же, я ему башку дурную ссеку.
– Нет, – сказал Бадубайка, – лучше его не злить, а то удачи не будет. Береста у нас есть, дело верное, старец был мальчиком, когда Гурбана хоронили, он сам его видел.
– Так дай ему бересту, гвоздик, пусть нарисует богатыря.
