Бадубайка перевел. Затем пояснил Григорию:
– Ему трудно шевелиться, но он дал знак: если ты дашь ему ефимок, он нарисует.
– Вот старый хрен, на что ему ефимок? По бабам, что ли, собрался?! – пошутил Григорий, но ефимок все же дал.
Старец взял дрожащими руками бересту, долго карябал по ней, потом Бадубайка взял у него рисунок и подал Плещееву.
На рисунке был изображен человек – не человек, но что-то вроде того. Огромный лоб, огромные глаза, в каждой руке – по мечу, мечи эти уткнуты в землю.
– Да, сказал Григорий, – парсуны рисовать он не мастер и в богомазы его бы не взяли. Да ладно, нам лишь бы Гурбана скорее найти.
Сменяв несколько оловянных перстней на связки вяленой рыбы и беличьих шкурок, всадники засобирались в обратную дорогу.
На временном стойбище уже шел пир, и певец сидел вместе со всеми, хватая зубами вяленое мясо и отрезая его возле губ острым ножом.
Ясашные говорили, что неплохо бы принять участие в пиршестве, но Григорий прикрикнул на них, а ну как не успеют они засветло добраться обратно до Томского? В лесу ночевать?
В Томск вернулись усталые, но окрыленные мечтой. С нетерпением выждали четырнадцатидневной луны. Время настало. И, незадолго до полуночи, малый отряд скрытно двинулся к Юртошной горе.
В посаде все уже спали, только был слышен брех собак, да совы ухали в своих потаенных местах. Григорий взял с собой Устинью, Ваську-Томаса, Семена, здоровенного мужика заигранного, немого Пахома, Татубайку с Бадубайкой, которые все равно знали тайну бересты.
Все тащили лопаты, а Григорий еще вместительную тыквенную баклагу с вином, верная сабля да пара бухарских кинжалов тоже были при нем.
Повернулись лицом к луне, нашли камень, отмерили шаги, читая при этом в полголоса:
Тичирк инходс, каруд инходс, адук зелоп каруд!
Как и было в плане, на поляне стояли три лиственницы. Мужики стали копать, при этом Григорий успевал отхлебывать из фляги, а комья от его лопаты были самыми крупными. Бадубайка с Татубайкой были еле живы от страха, Григорий, показывая им кулак, заставлял и их копать. Устька и та рыла землю.
– Есть! – неожиданно воскликнула она. Вскочила, ударила левой рукой в сторону, вскричав: – Аминь, аминь, рассыпься!
Все в момент повыскакивали из ямы. Кто же не знает, что возле каждого клада сидит и сторожит черт?!
Остался в яме лишь Григорий, он, трижды сплюнув через левое плечо, прочитал непонятное заклятье, подрыл землю кинжалом, затем выволок из ямы огромный череп с двумя бивнями, надев этот череп на руку, просунув ее в глазницу. При этом он грозно спросил Бадубайку:
– Где же Гурбан? Где золотые латы? Ведь это ты врал?
Он разглядел череп земляного зверя. Клыки чего-то стоят, но это было совсем не то, на что он рассчитывал. Золотой шлём и латы сделали бы его одним из богатейших людей не только в Томском, но, может, и в Москве. А ведь клады, если где и остались, только здесь, в Сибири.
Он выпил половину вина из баклаги, встал, шелестели жухлые травы, по-прежнему ухали совы, в стороне города и посада было глухо, только изредка взлаивала собака да светились, как светлячки, огоньки на сторожевых башнях.
Если бы богатым можно было стать легко! Тогда богатых было бы множество и богатство не имело бы значения… Чертов Бадубайка, заставил переться в дальние боры, заставил ночь не спать. Князь обделанный. Что ж, сейчас он будет таковым…
Мужики вырыли уже несколько ям, и среди трех лиственниц и подале – все было безуспешно. Григорий зевнул, подал баклагу Устинье, велел глотнуть самой, дать Семену да Ваське-Томасу, ну и другим, если останется.
– А Бадубайке не давай! – сказал он. – Сейчас мы его зарывать будем…
– Как зарывать? – испугалась Устька.
– Надо, – сказал Григорий, – чтоб знал, как хозяина дурачить. Да мы не совсем, голову оставим, пусть дышит.
Григорий спихнул Бадубайку в одну из ям, мужики быстро его забросали, утрамбовали землю, торчала из нее только голова. Бадубайка хотел кричать, но Григорий красноречиво показывал ему свой кинжал:
– Лучше молчи! Здоровее будешь!
Затем Григорий присел над Бадубайкиной головой.
– Эх, жаль, с вечера ел мало, – вздохнул он, – мужики, кто хочет?
– Он может откусать, – опасливо сказал Васька-Томас, присаживаясь над головой Бадубайки.
– Пусть попробует, – приободрил Томаса Григорий, – я тогда эту дурную голову сразу под корень саблей сбрею…
Устька отвернулась, пошла к озеру. Ей было жутко и смешно. Грех-то какой, хоть и басурманин, а все-таки…
– Оставляем тебя, князь Бадубай, – торжественно возгласил Григорий, – обделанным, если ты вздумаешь после пожалиться кому-нибудь, то будешь зарыт в землю уже вместе с головою и навсегда. Аминь…
– Кричать-то хоть можно? – жалобно спросил Бадубайка.
– Сейчас – не надо, зачем людям сон портить. Утром монашки по грибы пойдут, тогда и аукнешься.
Осип Иванович нередко спускался в свои подвалы и заглядывал в сундуки. Были в его сундуках уже «иргизи» – снежные барсы, был и «рыбий зуб», были самолучшие меха, но все же сундуки наполнялись слишком медленно.
