Ясашные остячишки люди были непонятливые. И даже порой не было в их стойбищах ни единого человека, который бы мог разобрать писаную воеводскую грамоту. Когда ехали казаки их ясачить, то посылали вперед себя с кем-то из остяков веревку с тремя большими узлами. И тогда остяки понимали, что едут от «хозяина», как называли они воеводу, и тогда они присылали смену гребцов на дощаник.
Тайга – дело темное. В голодные зимы остячишки сдирали верхнюю кожу с сосен, а нижнюю ели. А для опьянения жевали корень аира да особые грибы.
А городом управлять легко ли? Народу уже в посадах живет немало. А народишко всякой. Один беглый нетчик за Веселящным озером землянку выкопал и колодец сделал. Не пахал, не сеял. Зерна единого в сусеке не имел. Пошел в посад, горсть зеленого порошка в колодец свой сбросил. Потом бегает по слободе, ушаты просит, дескать, у него полный колодец пива, не во что его наливать. Попер народ к тому колодцу. Перепились все. Через день трое померло, а пятеро заикаться стали.
Пошли его, нетчика, забрать в тюремную избу, а он сорок раз вокруг ножа перевернулся, стал сорокою и улетел.
А то ясашный один нашел в тайге человеческую голову отрубленную, да в съезжую избу ее приволок в мешке, за бороду вытащил из мешка и воеводе – на стол. Князь заорал на него, заругался, дескать, зачем это все? Чего мертвая голова скажет? Ясашный испугался, голову в мешок сует, а голова из мешка чуть слышно и сказала:
– Князь, влезешь в грязь!
Голову повелел Осип Иванович отнести в тайгу, на то же место, где взяли, а ясашного в тюрьму посадить как колдуна. А на душе покоя с тех пор не стало.
Был бы князь полным хозяином города, а то нет, придумали в Москве пытку: приставили на время службы как бы соглядатая. Илью Микитича Бунакова. Выползец из вологодских лесов, мелкопоместный, а много о себе понимает. Про ту голову сказал: мол, зачем ее князь обратно в тайгу вернул? Мол, надо было палачу сдать, может, еще что сказала бы. Лезет не в свое дело!
По указу князя горододел Петр Терентьев вычертил «вавилоны», как новый город ставить. По плану в новый острог вошло и находившееся на мысу кладбище. Так Бунаков в том корысть увидел, де князь хочет могилу брата своего усопшего огородить государственной стеной, де усопшие всегда лежат пред градскими стенами, поверье есть, что хоронят от врага лучше любого оружия. У Бунакова вроде бы есть другой план нового города, много лучший.
По утрам из-за этого прохвоста даже в воеводскую канцелярию идти было неохота. Все поперек делает и говорит.
Опять пришел в канцелярию Осип Иванович в плохом настроении. И Бунаков вроде бы с ехидцей посмотрел, мол, задержался воевода. Воевода кивнул ему:
– Илья Микитич, зайди-ка, дело есть.
Осип Иванович уселся в свое воеводское кресло, расчесал частым гребнем бороду, глянул на статую Николая Чудотворца, перекрестился. Илья Микитич стоял перед ним, спокойный, ровный.
– Илья Микитич, Подреза Гришку допрашивал?
– Допрашивал и свидетелев звал.
– А пошто в тюремную избу не посадил?
– Да посадить-то недолго, Осип Иванович, толку – что? Ничё не доказано. Иные заявители в очи отреклись от слов своих.
– Не доказано? А палач – на что? Пытать вора ссыльного.
– Да как же, Осип Иванович? Не простой ведь…
– В царском указе прямо сказано, буде какое новое воровство учинит – в железа его, на чепь!
– Эх, Осип Иванович! То при другом царе было писано. А ныне еще не известно, чем это дело обернется. Они, Плещеевы, люди не малые, с Басмановыми и прочими родня. Свяжешься – не рад будешь.
– Так что же, так и будет свои воровства творить? Он пахотного мужика покалечил, руку ему отрубил.
– Вызывал того мужика. Говорили. Плещей ему руку отсек в драке, в кости играли, повздорили. Мужик первым рубанул Плещея по руке топором. Гришка руку показывал: рубец изрядный остался. Уже потом Гришка этому пахотному руку и оттяпал саблей. И то – левую, и только пальцы. Так Гришка сам же тут ему кровь заговорил и остановил, да потом лечил его. Мужик и не обижается.
(Бунаков не знал, что рубец на Гришкиной руке намалевал богомаз Герасим и очень искусно.)
– Ишь ты! Лекарь какой! Сперва голову отрубит, потом прирастит! – сказал воевода. – Известно, что Гришка тайком вино курит, мужиков заигрывает. Ссыльный, а холопов у него едва ли не больше, чем у меня.
(«Насчет холопов, вы одним миром мазаны!» – подумал Бунаков, но в слух этого не сказал, ясное дело.)
– Да кто ноне в кости не играет, Осип Иванович? И вино сидят многие. За это хоть полгорода в тюрьму тащи.
– То-то и есть! Распустились! Ноне даже караульные на башнях пьянствуют и играют в кости и карты. Ему надо ворога смотреть, а он… А про Плещея говорят, что он человека убил.
– Все расследовано. Говорили, что в тайге убил ясашного. А свидетелей нет, поди, докажи. По одним слухам дела не заводятся.
– Говорили, малому князьцу Бадубаю на голову наделал. Как такое возможно?
– Бадубая допрашивал. Говорит, что все пьяны были, и он не упомнит ничего. Кто наделал, как.
– За этим Гришкой Плещеевым столько всего, что ему уже и башку рубить пора! – сказал сердито Осип Иванович.
