Что ж. С героем всегда приятнее. Бадубайку сперва приняли плохо, дескать – татар не держим. Григорий сказал:
– Что это вы, слуга ведь мой. Он мирной. Языки знает, на торг ехать или еще куда, с собой будете брать, вас никто не обманет.
Хоть и южная земля, но и там зима приходит ненадолго. Легли снега и в Кузнецком. В избе у Силантия Агеева поставец у печи, красный деревянный с железными держалками, в нем лучина горит, Агафья за прялкой сидит. Мужики уж вымылись, две соседки воду греют, готова будет, – стукнут в окно, Агафью позовут.
Силантий, Григорий да дед Иван хлебное вино пьют после бани. Доброе вино и не стоит ничего: Григорий с Бадубайкой сами его в той же Силантьевой баньке накануне высидели. Силантий опьянел, ругается:
– Ты, Григорий, за меня отдан. Днесь, опять кудой-то ходил без моего ведома. Ей-богу, свяжу, я твой пристав, я чё хочу, сделаю с тобой.
Бадубайке смешно, Григорий хмурится, а пьяной казак все больше строжится, он не простой казак, он десятник, его сам воевода в почете держит.
А на лавке, напротив Агафьи, сидит Петька махонькой, он сегодня – царь гороховой. Шаньги Агафья пекла да ватрушки, а в одну шанежку горошину запекла. Кому горошина в рот попадет – тот весь день царь, все его приказы выполняться должны. А на голову гороховому царю надевают корону бумажную, в одну руку дают скалку – скипетр, в другую – репу – державу.
Сегодня Петька с самого обеда – царь, уже и вечер, пора бы ему успокоиться, а он все приказы отдает:
– Батяня, прокати за коньку!
Силантий встает на четвереньки, Петька его босыми пятками в бока лупит:
– Н-но, пошел!
На Григории тоже не раз прокатился, на Бадубайке – тоже. Сидит измышляет, что бы такое еще приказать?
Григорий подмигнул Бадубайке, в момент, когда Агафья лучину меняла, всыпал в вино Силантию порошку. Тот и задремывать начал. Деда Ивана тоже в сон потянуло – не те года. Да и Петька устал, угомонился, спать готовятся.
Тут и в окно постучали – в баню Агафью зовут. Петька рядом с дедом на одной лавке прикорнул, Силантий – на другой.
Григорий с Бадубайкой в сенцы потихоньку за Агафьей вышли, надели бабьи кантыши, треухи, да по тропке, потупившись, за Агафьей скрипят. Если кто из соседских дворов глянет, что увидит? Идут три бабы в баньку, две здоровенных, одна поменьше. Разве в темноте заметишь, что одной, самой высокой, кантыш маловат?
Григорий шепчет Бадубаю:
– Был я на Москве в войске. Вот так бывало: еще и боя нет, а уж пушки к бою готовы и ядра заряжены, мочи нет, как хочется неприятеля поразить.
Агафья с соседками остаются в предбаннике: испокон веков заведено в русских баням сначала мужикам помыться, а уж после – бабам. Мужик более чистым от природы числится. Устроен так. Хотя из одного теста и тех и других Господь замесил.
Налили бабы воды в ушаты и ну в предбаннике белье в горячей воде жамкать. А Григорий с Будубаем скинули кантыши и всю одегу, и в жарко натопленную моечную ринулись.
Внутри банька обшита тонкими стволами осинника. На полке у двери – пучки целебных трав. В воде запаривать и голову мыть травяным настоем полезно.
Плеснул Григорий на каменку берестяным ковшом медового кваса с мятой, все заволокло туманом.
В мареве этом жарком, обжигающем забегали, как с завязанными глазами. Дверь из предбанника отворилась. В пару, почти невидимые, проглядывали, маячили то ли белые лебедки, то ли облачка жемчужные. Меняли очертания и звучали чудно. Бадубайка ухватил скользкое юное облачко. Ах, хорошо! Ай, лестно! Ай, жарко!
Туман рассеялся. Бадубайка увидел себя в могучих объятиях старой тучи, а молочные луны юных колен воссияли в самой гуще тумана, на полке. И темная дьявольщина двигалась меж ними. И визг, и рык.
И кто-то невидимый еще поддал пара. Всхлипнули и вскрикнули то ли Анисья, то ли Дашутка, кто-то из соседских молодаек. Но в молоке молоко не разглядишь. Бадубай чувствовал, как кружится голова и меркнет свет.
Банный дух. Таинственный и летний. Березовый, как жаркий день у реки. Запретное. Непонятное. Но всё очищают пар и вода. Квас и веники.
После, нахлеставшиеся вениками, распарившиеся и облившиеся холодной водой, сидели мужики в предбаннике. Попивали мятный квас со льдом, а бабы домывались, достирывались.
Невольно поглядывали они на прибывших из Томского. Свалились на их головы приятной заботой. Бадубайка – ничего, а Григорий… Где такая одежка, чтобы швы не разошлись?
У Григория – свои думы. Силантий-то не поп Борис, свою должность пристава всерьез правит, со двора шагу ступить не дает. Можно было бы извести его, да ведь человек – не скотина, а сказано, что всякое дыхание Господа хвалит. А воевода Зубов не понимает, что Григорий таков же, как он, человек, а может, и – выше!
Сказано: срослые брови счастье сулят. Так где же оно заплуталось, счастье Григория? И молебен пет, да пользы нет.
Ездили заготавливать талины для плетения корзин, и приглядел Григорий заимку, заброшенную на берегу Томи. Как говорится: горница в подполье, подклеть под сенями, крыльцо в помойной яме, а вокруг двора стоят три кола.
