Но перебраться, сманить мужиков да бабенок, мало их таких? Живут в тоске, спят на голой доске, пыль да копоть, нечего лопать, только и ходу, из ворот да в воду. Нищий рад и тому, что сшили новую суму. Собрать таких на заимке, отсидеться там.
А глядишь, дядюшка Левонтий в Москву переедет. Слухи дошли: крепко он своим изветом нарымского воеводу зацепил. Говорят, воеводу заменят, а дядюшку в Москву отпустят.
А ну как дядюшке выбраться не удастся? Что ж, на заимке можно будет постепенно добрый отряд собрать, накопить свинца да пороха, чтобы не бояться любого ворога. Да двинуть к телесам, али к иным балбесам. Когда в Томске пили с боярским сыном Петром Сабанским, так рассказывал Петр, как в горе Алтае разбил князца Мандрика да возле озера Телесского от скалы кус золота отломил. Там же и серебро можно рыть. Прыть-то прыть, куда же после плыть? А золото тяжело, да наверх тянет. И царь простит, и патриарх, если Руси прибыль дать!
Ему бы много и не надо; стольником либо окольничим. Воеводой стать где-нибудь, али узкая грудь?
А что? И выберется. И выбьется. Почешет еще Зубов свою лысину, и Осип Щербатой свою бороду подерет. Не на такого напали!..
А бабы уже выстирали все. Прибрались. Агафья говорит, руки в боки уперев и на Бадубайку с Григорием глядючи:
– Ну, бабоньки, чего расселись? Али разморило? Надевайте треухи да кантыши, айда в избу, спать пора…
Смешно Агафье: зело забавные им две бабоньки достались, затейные!
Если кошка съест вареного гороха – оглохнет, а жить человеку плохо – засохнет. Кому – кистень, кому – четки, кому – кнут, кому – хомут. Уедно псу, да неулежно. Так и Григорию. Всю ночь не ест, весь день не спит. Извелся. От великих порядков и непорядки бывают большие. А краденая кобыла куда дешевле купленной обходится.
Молодого казака Кешку десятник без очереди в караул сто раз посылал. Сто первого раза – не будет. Демка Холстинин, да Петька Грамаш тащили в великий пост брагу. Не пили – несли, может, про запас. А воевода за это попотчевал их кнутом.
И вот уж и Кешка, и Демка, и Петька исчезли из Кузнецкого, на заимке живут, лес валят, строить собираются.
А дело к теплу. Герасим Грачевник пригнал грачей, Алексей Кувшинник пролил кувшин. Меняй на телеги сани свои да на гусиные топай бои!
На Благовещенье цыган продал шубу, не мучают грешников в аду, из зимника с ульем к полянке иду.
Если к этой поре у птицы нет гнезда, будет все лето ходить ногами, хотя, и имеет крылья. Девки в такое время не заплетают косы, ходят простоволосы, парни на девок с ухмылкой глядели: словно – в постель, али только с постели.
Ну а Григорий решил теперь умереть. Все уговорено было с Агафьей да Бадубаем. Как раз на Благовещенье и слег. Лежал на лавке, бледный, бредил:
Тичирк инходс, каруд инходс,
Адук зелоп каруд!
Силантий удивился:
– Крепко лихоманка взяла, аж по-басурмански заговорил.
Пригласили знахаря. Если в Томский переселялись обычно северяне, то в Кузнецком много было людей из южных русских степей. И сами пришли, и старцев своих привели.
И пришел один древний и говорил по южному мягко, а борода была ниже пояса. И был у него ивовый посох. Когда он кого-нибудь вылечивал, то делал на ивовом стволе надрез, и болезнь из человека уходила в этот надрез. И на ивовом стволе появлялась шишка. У старца Евтуха посох был весь в таких шишках.
Этот старец даже мертвых прежде к жизни возвращал. Ложился рядом с умершим, прижимался к нему телом и лежал три дня и три ночи. И живая сила переходила из тела Евтуха в тело умершего. И воскресал! Но то было давно. Теперь Евтуху это было не под силу – мертвых воскрешать.
Пощупал он своей ветхой рукой лоб Григория и стал читать заговор:
– Первачики, другачики, колода да лодачики, перводан, другодан, на колоду угодал, пятьсот-судья, пономарь, ладья, Акудина кошка, голубина ножка, прела, горела, по морю летела, за морем пала, церковь стала, кум да кума, полкубышки ума, рыбчин, дыбчин, тараканьи дырчин, в подполье была, не заплесневела, на пять костров, половина дров, сжег царь Соломон, а смерть, поди вон!
А через неделю заголосила Агафья:
– Ой, сиротиночка, на кого ты нас оставил?
Бадубайка утирал скупую мужскую слезу. Силантий оторопело смотрел на лежавшего на лавке белого, как мел, Григория. И даже жалость взяла: он-то строжился над мужиком, ругал его, бывало, связать обещал, воеводе пожаловаться. Эх, люди! Не любим мы друг друга вовремя, пока на этом свете живем. А на том и спросят с нас за все. Агафья говорит:
– Мерку снимай да иди гроб заказывай Мишке Косому, да пусть колоду хорошую, добрую выдолбит, дерево большо надо, мужчина помер вона какой! Так ты иди, значит, помоги там Мишке, он, небось, дешевле возьмет. Да иди воеводе скажи о делах наших. Постоялец-то человек казенный был… Ну а я соседок позову покойника обмывать…
И пошел Силантий выполнять, что она сказала, а сама она позвала соседок, тех самых, с которыми всегда в бане мылась.
И вот уж – церковь. Поп благолепный, с хорошей бородой и кудрями, привычно затянул:
