Мы выбрали из меню: я – рис с котлетой и салат из кукурузы, запивая всё стаканом тёмного хмеля; Варяг – курицу с картошкой, три рюмки водки и селедку. Еда оказалась… безвкусной. Рис был рассыпчатым, но без какого-либо аромата, котлета – плотная, как резина, кукуруза в салате хрустела, но была пресной. У Варяга курица напоминала по консистенции вату, картошка – разваренная каша, а водка с селедкой… Водка была ужасно противной, с резким привкусом спирта, но, несмотря на отвратительный вкус, опьяняла достаточно быстро. Селедка же… это было что-то невообразимое. Мясо было мягким, как слизь, с неприятным привкусом и запахом. Казалось, что всю еду и напитки производили на одном и том же бездушном заводе, где вкус и качество не имели никакого значения. Главное – количество и соблюдение норм.
– Ужас, – ответил я, – лучше самому приготовить. Чем есть эту гадость. В бункере мы сами выращивали и сами себе готовили.
Мужчина, сидевший за соседним столиком, неожиданно для нас заговорил:
– Готовили сами? – спросил он с удивлением. – У вас там было так много времени?
– Ну да, – ответил я, – а тут так нельзя.
Ограниченность ресурсов ощущалась во всём. Даже в баре, где мы сидели, это чувствовалось. Скудная еда, невкусный алкоголь – всё указывало на то, что ресурсы распределялись строго и экономно. Варяг, допив свою водку, с грустью посмотрел на остатки селедки на тарелке.
– Помнишь, в бункере, – пробормотал он, – у нас были помидоры… Пахнущие…настоящии. А тут… Эта резиновая курица…
Я кивнул. В бункере, хоть и в тесноте, в постоянном напряжении дифицита продуктов, мы сами выращивали овощи. Пища была не изысканная, но настоящая, с запахом и вкусом. Здесь же всё было обезличенным, как будто созданное не для людей, а для поддержания работоспособности.
Мы помолчали, вновь ощутив эту пропасть между жизнью в бункере и жизнью в этом… систематизированном мире. Ограниченность ресурсов не заключалась только в нехватке еды. Это был дефицит всего: свободы, индивидуальности, настоящих человеческих отношений. Всё было строго регламентировано, каждый шаг, каждая капля алкоголя, каждая крупинка риса. Даже мысли, казалось, не были свободны. И эта удушающая ограниченность ресурсов давила сильнее, чем голодающий живот. Это был голод души.
Тишина повисла между нами, тяжелая и густая, как дым от дешевого табака. Мужчина, по-видимому, решил, что мы не против компании, и продолжил, голос его был тихим, словно он боялся нарушить хрупкое равновесие этой неловкой сцены:
– Я работал на заводе по производству этого… этого всего, – он кивнул на наши тарелки, – года три назад. Тогда еще были остатки старых технологий… Я помню… помидоры… настоящие, хоть и генно-модифицированные, но… сочные. А теперь… этот рассыпчатый рис… без запаха, без жизни.
Он взял вилку и покрутил остатки своей еды , словно исследуя незнакомый объект. Его руки дрожали.
– Мы все знаем, что ресурсы ограничены, – продолжил он шепотом, – но эта… эта стерильность… это убивает. Убивает больше, чем голод.
Варяг вздохнул:
– А знаешь, что самое страшное? Что многие уже забыли, какой должен быть настоящий вкус. Они привыкли к этой резине. Им уже не нужны помидоры, им достаточно этого… заменителей.
Я посмотрел на свой остывший рис с котлетой. Возможно, он был прав. Возможно, мы, выжившие из бункера, были последними, кто помнил настоящий вкус жизни. А остальные… они уже приспособились к этой суровой реальности, к этой жизни без запаха и вкуса, к жизни, где ограниченность ресурсов означала не только дефицит еды, но и дефицит самой жизни.
Мужчина поднял свой почти пустой стакан, и в его глазах мелькнуло что-то, напоминающее отчаяние.
– За помнивших, – прошептал он, и выпил остатки своего напитка.
Бункер, хоть и маленький, хоть и тесный от постоянного прироста населения, был настоящей маленькой деревней. Каждый знал каждого, каждый участвовал в общем деле – от выращивания еды до починки оборудования. Это был мир, где труд был делом чести, а не повинностью, где каждый результат был виден и ощутим. А Аврора… Аврора была другим миром. Огромный подземный мегаполис, блестящий, но холодный, как полированный металл. Его искусственное солнце мерцало бесстрастно, освещая идеально ровные ряды жилых модулей, бесконечные коридоры и заводы, беспрерывно производящие… заменитель жизни.
Суровые законы Авроры были незыблемы. Они контролировали каждый аспект жизни, распределяли ресурсы, определяли место каждого человека в огромной машине. Свобода выбора была роскошью, которую себе позволить нельзя. Здесь не было места индивидуальности, здесь ценилась только эффективность. Люди были винтиками в огромном механизме, каждый на своем месте, каждый выполняющий свою функцию. Любое отклонение от нормы жестко наказывалось.
Мы с Варягом сидели в баре, ощущая себя чужаками в этом бездушном мире. Наша жизнь в бункере казалась далекой сказкой, воспоминанием о чем-то, чего уже никогда не вернуть. Даже люди казались выхолощенными, лишенными ярких эмоций, подчиненными системе.