– Нет, – ответил он, – Я белая ворона в этом чёрном подземном городе. Таких, как я, здесь не любят.
– А на что вы живёте? – спросил я.
Афанасий вздохнул.
– Раньше… пока цифра ещё была на металлических треугольниках, попрошайничал, – сказал он, – Потом это стало запретом, как и многое другое. Цифра стала электронной, полностью контролируемой Союзом. Сейчас… просто побираюсь по объедкам, хотя еда в Союзе и есть объедки – он подвёл итог, его голос был тихим, почти безжизненным, но в нём чувствовалась какая-то странная, упрямая сила. Сила человека, который не сдаётся, несмотря ни на что.
– А что вы делаете тут? – спросил я.
Афанасий посмотрел на меня, в его глазах мелькнула тень.
– О, я тут частенько бываю в эти часы, – ответил он тихо, – Или в других подземках Союза. В эти мгновения… я многих провожаю из этих милитаристов в последний путь.
– Много погибает? – спросил Варяг, его голос был тихий, полный ужаса.
Афанасий кивнул.
– Каждый день не возвращается от пяти до двадцати человек, – сказал он, – Бывает, конечно, и меньше, бывает и больше. И это только с Авроры… А сколько таких подземок, как эта? И с каждой – такое же количество… Его голос стих, оставляя тяжелое молчание, наполненное ужасом невыразимых потерь.
– Почему так много? – ужаснулся Варяг.
Афанасий вздохнул, его плечи опустились ещё ниже под тяжестью этого груза.
– Линия фронта вокруг наших земель… она обширна. В каждой части Союза. По всей земле не перестают идти войны уже более ста лет. – Он произнёс эти слова как приговор.
– То есть вы хотите сказать, если от нового времени считать, война не прекращалась? – уточнил я, всё ещё не в силах поверить услышанному.
– Именно так, – утвердительно ответил Афанасий. – Обе стороны перевооружались, перестраивались… но новый мир… – он замолчал, его взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы этой освещенной площади, в ту бездну неизвестности, которая скрывалась за пределами Союза.
– Война давно потеряла свой характер прямого боя, – сказал Афанасий, его голос звучал устало, – Дроны, космолеты, ракеты, спутники слежения и разведки… и так далее. Границы размыты, но за каждый клочок земли приходится биться. По всей сети транслируют, как мы каждый день движемся к победе… уже много лет. – Он усмехнулся, в этом звуке не было ни капли радости, только горькая ирония.
– Но может сделать решающий удар по врагу? – спросил я, надеясь на хоть какой-то проблеск надежды.
Афанасий с трудом произнёс: – Угу… – и добавил с горькой усмешкой: – А на каком фронте? Европейский? Азиатский? Ближневосточный? Африканский? И ещё смешнее – Америко-континентальный… Его слова звучали как насмешка над бессмысленностью этой бесконечной войны.
Они столкнулись с жестокой правдой, тщательно скрываемой пропагандой и повседневной жизнью. Это не просто ужас от масштабов потерь – это крушение веры в рассказываемую историю, в саму суть, в которой они находятся
Пропаганда говорит о победе, а Афанасий описывает беспрерывные, бессмысленные потери. Они не могут осознать, как пропаганда могла так успешно скрывать истину на протяжении ста лет. Непонимание касается не только масштабов войны, но и механизмов её поддержания – как общество продолжает существовать в условиях постоянной угрозы и бесконечных потерь.
Уже стал включатся приглушенный свет, когда последний отряд милитаристов скрылся за поворотом подземного тоннеля. Варяг и Берислав, всё ещё потрясенные словами Афанасия, молча стояли, вглядываясь в быстро гаснущий свет. Тяжесть услышанного давила на них, не давая собраться с мыслями. Афанасий, словно призрак, растворился в сумраке, оставив их наедине с ошеломляющей правдой о вечной войне.
Никаких обсуждений, никаких попыток осмыслить услышанное – лишь тяжелое молчание, прерываемое эхом шагов в пустом коридоре. Они направились в сторону места отдыха общего пользования которое им предоставил Союз, медленно брели, будто два призрака, затерявшиеся в бесконечных лабиринтах подземного города. Усталость и эмоциональное истощение давили сильнее, чем любая физическая нагрузка. Отдых, казалось, был необходим не столько для тел, сколько для израненных душ.
Общежитие представляло собой лабиринт узких коридоров, ведущих к крошечным комнатам – больше похожим на ячейки, чем на жилые помещения. Были одноместные, тесные каморки, комнаты побольше, рассчитанные на двоих, и просторные, но тесно обставленные помещения с двумя двухъярусными кроватями – для четверых. Комната Варяга и Берислава была двухместной – небольшая, но относительно комфортная по сравнению с другими вариантами. Кухня представляла собой общее, не слишком чистое, пространство с несколькими общими столами. Душевые были разделены только по половому признаку – никаких намеков на личное пространство. В целом, это была холостяцкая общага в самом грубом своём проявлении: функциональная, но лишенная уюта и комфорта, отражающая суровую реальность жизни в этом подземном городе, постоянно находящемся под угрозой.