Что теперь будет с ее двумя сыновьями и тремя финскими детьми? Немецкие самолеты бороздили небо над домом. Сигрид Унсет взяла троих малышей в гостиную, самого младшего она посадила на колени, чтобы немного успокоить. Андерс зашел на пару часов, чтобы поспать, а малыши мирно сопели в гостиной. На следующее утро сияло яркое апрельское солнце, и от этого все казалось еще более нереальным. Ханс вместе с Уле Хенриком Му записался в медицинский батальон, сама она подрядилась на секретарскую работу, ее назначили почтовым цензором. Она попросила сестру, чтобы та через Алису Лютткенс разместила финских малышей у Ингеборг Мёллер — в Гаусдале будет безопаснее. В Бьеркебеке приютили спасавшегося бегством немецкого священника, но она не слишком баловала своим общением человека, который олицетворял для нее все немецкое. Вечера Унсет проводила в одиночестве и тревоге, она писала лаконичные письма: «Дорогая Рагнхильд, ты, конечно, понимаешь, что я не могу писать тебе обстоятельных писем отсюда, но все же в нескольких словах хочу тебе сообщить, что у нас все хорошо. Сейчас мы с Теей дома одни, это значит, что Тея почти все дни проводит одна, потому что я устроилась на работу, на полный рабочий день, на почту, служу отечеству. Сейчас очень важно быть крайне занятой»[692].
Она просила сестру сообщить Алисе Лютткенс, что финские дети размещены у Ингеборг Мёллер. Многие могли бы пожелать пропустить этот отрезок мировой истории, думала она, такие мысли часто приходили ей в голову на похоронах близких. Однажды, когда немецкий транспортный самолет резко начал снижаться, ей, немецкому священнику и Матее пришлось срочно ретироваться вниз, в подвал Бьеркебека. С грохотом самолет упал прямо на лужайку перед ее домом. Командир экипажа застрелился, а весь экипаж захватили в плен. Но радость дозорных в Сместадмуене была недолгой.
Уже 20 апреля пришло известие, что немцы приближаются к Лиллехаммеру. Немецкого священника уже перевезли в Швецию, теперь следовало эвакуировать и саму Сигрид Унсет — самую ярую в стране антифашистку. Вся ночь прошла в спешных сборах, она лихорадочно сжигала письма и бумаги, а наутро ее отвезли в Хундорп. Там ректор высшей народной школы Лисе Стаури оказала ей очень сердечный прием. Они были уже знакомы, их объединяла любовь к народным танцам.
— Боже мой, да это же сама Сигрид Унсет! Ей нужно налить крепкого кофе! — увидев ее, воскликнула Лисе Стаури[693].
Здесь в старой усадьбе Гудбрандсдала ее ждал Фредрик Поске вместе с семьей и еще с одним знакомым — доктором Андерсом Вюллером. Им предстояло всем вместе отправиться на север, чтобы пересечь границу со Швецией. Карл Юаким Хамбру уже находился там, в Швеции, его пламенные радиовыступления призывали людей оказывать сопротивление немцам. Сигрид Унсет и Фредрику Поске на следующий день тоже предстояло обратиться по радио к своим соотечественникам из импровизированной студии в Отте.
Эта измученная компания в Хундорпе больше, чем самих немцев, презирала только одного человека — Кнута Гамсуна. Буквально накануне он выпустил листовку, в которой обратился к своей стране, оккупированной врагом. Он откровенно насмехался над Хамбру, «этим сыном „иммигранта“» (читай — еврея) и снова источал свою давнюю «ненависть к Англии». Сигрид Унсет перед своим собственным выступлением распалилась до крайности. На кухне начальника станции в Отте техник из Государственного радиовещания Гуннар Нюгор налаживал оборудование. Выступление записывали на грампластинки. Сигрид Унсет стояла у кухонного стола и говорила в микрофон[694]. Она пыталась подбирать простые слова, речь ее была резкой и очень эмоциональной. Она читала с листа — эти записи она сделала в Бьеркебеке перед тем, как покинуть свой кабинет:
— Старый лев на гербе Норвегии, вероятно, может казаться ручным и миролюбивым зверем. Но если люди, которых мы со стыдом и негодованием вынуждены называть норвежцами, считают, что могут предать норвежского льва на волю сторожевой собаки диктатора, то пусть знают, какую непростительную, какую постыдную ошибку они совершают[695].
Буквально на следующий день немцы отреагировали на ее слова: все книги Сигрид Унсет должны быть немедленно изъяты из обихода. Она значилась в черных списках с 1933 года, ее книги сжигались на кострах. Но теперь она удостоилась особого приказа самого Йозефа Геббельса. Имя Сигрид Унсет также не должно появляться в немецкой прессе. Геббельс записал в своем дневнике: «Сигрид Унсет резко выступила против Рейха. Поэтому я запрещаю ее книги»[696].
