Когда он вел ее по коридору, им встретились санитары из лаборатории Зоонтенгена, они катили за собой кресло для операционных объектов, и свернули к той же двери, откуда они вышли.
Аалеки, наблюдая, как кровь отливает от ее лица, улыбнулся, совершенно довольный произведенным эффектом:
— Да, угадала, они за Тоно. Не надо так реагировать, дорогая, ему придется привыкать жить здесь, как и всем остальным. Знаешь, боль в определенной дозе даже пойдет ему на пользу, я нахожу, что его характер оставляет желать лучшего. Разве ты не заметила? Он довольно своенравен и полон глупейшего самомнения! И, наконец, просто плохо воспитан. Прошу!
Он пропустил ее первой в свой лифт. Лифт ослеплял — стены, покрытые золочеными лепными узорами, чудные картины в изумительных рамках, удобный диванчик в том же стиле.
— Что, ты уже не помнишь мой лифт? Когда-то тебе понравился этот портрет, помнишь?
— Нет. Не понравился.
— О! Теперь ты разозлилась?! Зоонтенген придет в восторг, увидев тебя такую, хотя может и не выскажет это вслух… И мне ты такой нравишься еще больше! Моя девочка!
Он наклонился к ней близко, коснулся волос, лица пальцами. Рене стиснула зубы. Тоно!.. от нее теперь зависит Тоно, надо держать себя в руках.
Аалеки, легко угадав ее мысли, усмехнулся и отстранился.
— Ты устала. Ничего, сейчас отдохнешь. В своей клетке.
Он повел ее в лабораторию. Едва открылись двери, и она уловила тишину, наполненную шепотом и стонами, как ноги ее подкосились. И она упала бы на пол, если бы Аалеки не успел ее подхватить. Потом голова начал кружиться и ей стало все равно.
Она очнулась не в лаборатории, а в другом незнакомом ей месте.
Просторная комната. Звучит тихая музыка, какой-то легкий вальс. Ветерок раздувает светлые занавеси большого окна. На стенах висят картины с подсветкой, под одной из них находиться белый диван, на котором она и лежит. Еще ее внимание привлек стоящий посредине комнаты открытый аквариум с радужными орхидеями, и бабочками, живым фейерверком порхающими над цветами.
Аалеки стоял за мольбертом недалеко от окна. Наверное, его она меньше всего хотела видеть, поэтому увидела последним. Он тоже не сразу повернулся к ней, давая возможность полюбоваться собой. Он переоделся в белую рубашку и темные бриджи, а на ноги надел черные чулки и замшевые туфли с большими сверкающими пряжками, подчеркивающие его изящные маленькие стопы. Волосы были уложены блестящими локонами, и небрежно перевязаны сзади шелковой лентой. Он грациозно повернулся к ней и улыбнулся. Тем, кто не знал его, он показался бы сейчас прекрасным принцем, но Рене видела только чудовище, сидящее у него в голове и сердце, и ничего другого.
— Проснулась? Доброе утро, моя дорогая. Как ты себя чувствуешь?.. Ты не отвечаешь. А! Все еще думаешь, изображать ли дальше ступор?
— Я здорова.
— Рад слышать. Ты спала так крепко… Но, боюсь, тебе снова снилось нечто пугающее: ты сводила брови и дышала не ровно, бедняжка. Я даже хотел тебя разбудить, но подумал, что даже плохой сон тебе на пользу. Ты должна придти в форму перед началом нашей работы.
Он посмотрел на нее торжественно, точно взывал к личной ответственности. Оставив кисти, и вытерев руки, он подошел к ней и присел рядом, проверил пульс, посветил в глаза трубкой, аналогичной той, что была у Зоонтенгена.
Рене, привыкнув к подобным осмотрам в лаборатории, равнодушно скользила взглядом по стенам комнаты. Внимание ее привлекла картина напротив. Сама картина находилась в большой рамке, искусно выполненной из белого металла в виде огромного глаза. Полотно помещалось в глазу вместо радужки и зрачка. Оно изображало девушку, сжавшуюся в комок в углу клетки. Белая с синюшним оттенком кожа, тусклые темные волосы, опущенное на руки лицо. Отчетливо прорисованы были только глаза с застывшим в них криком отчаянья, с мольбой поднятые на зрителя.
Должно быть, в этот момент Аалеки коснулся ее кожи каким-то приспособлением, потому, что она испытала страх, шок, боль, и отвернулась от картины.
— Что такое? — спросил ее Аалеки.
Рене только посмотрела на него, но не ответила. Это было как раз в его духе — причинить боль, и участливо спрашивать о самочувствии.
— Ты все-таки очень бледна. Что, скучаешь по своему мужу?
— Да.
— Хочешь его увидеть?
— Да.
— Ну, так попроси меня об этом!
— Я прошу вас разрешить мне увидеть его.
Аалеки словно и нее слышал ее, и не видел. Он прислушивался еще к чему-то, далекому… Склонив голову набок, он какое-то время смотрел в пространство мечтательным взглядом художника. Очередная игра кота с мышью.
Так и есть. Все также отрешенно и мечтательно, словно думая о своем, Аалеки взял ее локон, обвил вокруг пальца и любовался теперь оттенками волос, создаваемыми отблеском света.
— Мне кажется, дорогая, — промолвил он, наконец, — фраза прозвучала фальшиво. Словно ты не так уж сильно хочешь его видеть. Возможно, это из-за того, что голос был лишен выразительности. Ты сказала фразу почти на одной ноте. Так не просят.
— Я прошу вас, — Рене опустила голову вниз.
— Лучше, — снисходительно сказал он, — но все еще недостаточно выразительно.
