Рене снова взглянула на необычные рамки. Свет погас, и роскошные рамы сами осветили картины, придав им еще большую реалистичность. Та, что висела прямо напротив, изображала распятую на кресте… женщину. Раскинувшиеся, будто в полете, кровоточащие руки, опущенная голова и закрытые глаза. На лице печальное страдальческое выражение. Жалкое дрожащее тело было совершенно беззащитно. Другая картина, на стене слева — в раме в виде человеческой головы в профиль, была сюррелистична. Полотно находилось на месте мозга. На розовом и сиреневом фоне крутились вещи, обрывки сюжетов, сцен и части лица, выражающие страх, боль, надежду. Она что-то напомнила Рене. Что-то далекое и в то же время хорошо знакомое… воспоминание пришло и исчезло мгновенно, до того, как она успела все понять… Еще одна картина, в обрамлении огромной человеческой ладони, изображала двоих, мужчину и женщину. Женщина смотрела на мужчину, как на бога, и робко протягивала к нему руку, очевидно за помощью, а тот гордо и покровительственно взирал на нее сверху вниз. Он был повернут спиной к зрителю, но Рене усмотрела в нем немалую схожесть с автором. Впрочем, Аалеки не был обычно так далек и холоден. Третью картину, с испуганным существом в клетке она рассматривала еще раньше. Теперь ее рама светилась зеленым и Рене невольно похолодела — сходство с освещением лазерных лучей клетки напомнило ей лабораторию.
— Боже, неужели я так плохо пишу, что ты не узнаешь себя?
В горле тут же пересохло, Рене почувствовала обжигающую сухость, головокружение, страх… О, господи, это она! Какой же шок она испытала, увидев свои страдания со стороны! Так это она, та несчастная, которую он распинал в течение десяти месяцев! Так вот какой она была, когда находилась в клетке! Жалкое, дрожащее существо, не помнящее себя, только обрывки памяти, сны, страхи, как нарисовано на одной из картин. А он — ее бог, он решал, когда начнутся и сколько продляться ее муки.
