Он стал водить рукой рядом с ней, проверяя, не завалился ли пульт в кресло, где она сидела… Рене отлично видела, что это была лишь очередная игра, и за показной озабоченностью и сочувствием пряталось плохо скрываемое удовольствие. Аалеки, огладив ее руками, вдруг радостно воскликнул:
— Нашел! Вот он! А, впрочем, — произнес он, вдруг меняя тон до равнодушного, словно давая понять, что игра уже надоела и ему самому, — пульт мне и не нужен. Кресло слушается голоса. Довольно! Программа стоп. Очистить записи. Ну вот, больше тебе не будет больно. Как тебе кресло? Мы назвали его, как ты, наверное, уже догадалась, «Терпение». Оно прошло испытание на тридцати шести объектах, и пока показало себя безупречно. Завтра мы начнем работать на нем. Кстати, и с Тоно тоже. Тебе будет, я думаю, небезъинтересно узнать, что для твоего мужа я разработал довольно насыщенную программу опытов. Реально его оценивая, могу сказать, дольше чем на пять недель его не хватит. Держу пари, что уже после первых пяти дней он начнет ползать передо мной на коленях и умолять. Это всегда так утомляет!.. И уж точно на третьей неделе само твое имя будет вызывать у него отвращение. Ты увидишь его во всей красе, обещаю. Кстати, я запланировал и несколько комбинированных опытов. Вы будете находиться на соседних креслах, чтобы не скучать… И твои глаза откроются истине. Ты такая бледная!.. Твоя кожа стала почти прозрачной, а вокруг глаз — совершенно синей. Я утомил тебя… прости. Я должен был так поступить, иначе…
— Иначе ты бы не был собой.
— Что?
Он был не мало удивлен, он думал, по-привычке, что разговаривает с покорным отработанным материалом, полуроботом, и поэтому совершенно не ожидал ответов на свои замечания, разве что по принуждению и однословных. И хотя его объекты выглядели в основном немного лучше, чем в других лабораториях, но все кто был у него в работе дольше месяца, больше напоминали испуганных животных, чем самостоятельно мыслящих людей. Их мысли не работали дальше отсрочки боли. Рене отвечала так, словно не было всех этих лет плена, точно она не боялась его больше. Это восхитило его.
— Ты знаешь меня, — сказал он, с нежным упреком в голосе, — Но, боюсь, судишь меня не справедливо.
— Я знаю тебя. Ты — просто ничто.
Эти слова задели его. Он даже побледнел, а глаза вспыхнули недобрым огнем.
— Вот как!.. Так значит, я для тебя — никто?.. Бедняжка, боюсь, твой разум затуманил, заслонил собой, как туча заслоняет звезды, твой страх!.. Я все же надеялся, что ты понимаешь меня… ты, как никто другой! Это жестоко… и больно. Как ты можешь говорить мне такое, мне, который так… Разве ты не видишь, не слышишь, не чувствуешь меня, так же как я тебя?… Какое разочарование! Но как я могу требовать от тебя этого, когда я сам ничего тебе не объясняю…О, если бы ты только знала!.. Впрочем, я не стану больше скрывать от тебя, я скажу всю правду, наконец, и ты поймешь… Помнишь ли ты тот день, когда я и Зоонтенген проводили семинар и круглый стол по обсуждению выдвинутой нами гипотезы?.. Ты — мой лучший объект исследований тогда была на столе… мы обсуждали теорию боли и изменения эмоциональных состояний, предложенную нами с Зоонтенгеном. Мы проводили исследование в течение трех часов, а потом удалились с коллегами в конференц- зал, чтобы обсудить результаты. Зоонтенген, поглощенный обсуждением забыл включить регенератор, чтобы восстановить твой организм и ввести обезболивающее. Может, он думал, что, как обычно, я это сделаю. Он хорошо знает, что я не упускаю из виду подобных мелочей. Я никогда не забываю… И я помнил об этом. Помнил, но не включил. Все три часа, которые мы провели в конференц- зале я помнил об этом. Для меня это была пытка, изощренная пытка, поверь, потому что я любил тебя, так сильно любил, что вынужден был жестко себя контролировать. Дело в том, что я с самой первой минуты, едва увидел тебя, привязался к тебе самым необъяснимым образом. Конечно, ты мой первый самостоятельный объект, и женщина к тому же, но все же, ни к кому другому, ни до тебя, ни после, я так и не смог более привязаться, не с кем не переживал того огня чувств, что с тобой. Я понимал, что привязанность к тебе становиться опасной для меня, как для ученого, и даже просто как для жителя Города Науки, и для меня, как личности, наконец… Мысли о тебе все чаще появлялись непрошенными, во время важных исследований, и отвлекали меня. Вредили науке. Почти все свое свободное время я отдавал тебе. Я обедал не отходя от твоей клетки, пропускал совещания, забросил музыку и книги… Часто я не уходил из лаборатории даже ночью! И все мне казалось мало!.. Я любил тебя, это очевидно. И если ты все еще не веришь, взгляни на эти стены!.. Что? Неужели ты не видишь, не узнаешь?
Рене непонимающе с опаской оглянулась. На стенах висели несколько картин, и ничего более.
— Ну?.. Посмотри же на мои работы! Можешь угадать мою любимую тему?.. Свет!
