Женщин посадили за стол вместе со всеми, а Рене цепью пристегнули к кованному кольцу торчащему из стены. Вокруг этого кольца и другого, рядом, и на полу, под ними, полумесяцем расползлись бурые пятна. Очевидно, на частных вечеринках в Лабиринте было принято жестоко развлекаться с жертвами, и записывать это — на противоположной стене был установлена старая видеокамера. Хозяин сам внес поднос с едой и вином, и на какое-то время о Рене почти забыли, разве что вампиры кидались объедками и костями, от чего женщины приходили в полный восторг и радостно взвизгивали, когда Рене морщилась… Они думали, ей больно и страшно, но это было не так. Нет, она и не видела их. Сейчас она была далеко, в своей памяти. Она радовалась, что скоро придет смерть, что сейчас она может подготовиться к уходу, раз судьба дает такую возможность. Да, нужно вспомнить все: ошибки, чувства, что- то исправить, хотя бы в мыслях, простить. И впервые смерть показалась ей бездной, падать в которую придется, возможно, довольно долго, потому что придется вспомнить и то, что она помнить не хотела, и то, что просто не помнила. Да, пожалуй, ей не вспомнить последние пять лет, такими пустыми они были. Все эти годы после плена она не жила. Жил ее страх, не она сама. Тогда что ей вспомнить? Детство, юность? Эти воспоминания обезличил и, возможно, исказил Аалеки. Она не хотела думать сейчас о родителях, потому что боялась, что вспомнит мысли, навязанные Аалеки, об их невольной вине за ее судьбу. Нет, это конечно не правда… но может, часть правды, поскольку все корни судьбы уходят в детство… Пустое. Кого теперь винить?! В одном она была уверена, ее родители бы никогда бы не пожелали дочери такую судьбу. Все это было слишком далеким прошлым, не стоило его тревожить. Что же тогда?… Ее экипаж тоже был ее семьей. Да, с ними она обрела настоящую семью… Она тепло подумала о всех них, но за месяцы плена она привыкла к мысли, что они ушли. Аалеки говорил даже, они бросили ее, пусть, и не желая этого. Он внушал ей, что они невольно выбрали ее в жертву Эгорегозу, чтобы заслужить быструю смерть… Нет, конечно, это было не так, это был только яд, которым отравлял ее сознание Аалеки, проводя свои эксперименты. Кроме того, ему доставляло удовольствие наблюдать ее страдания от сомнений. Нет, никто из ее семьи не смог бы ее бросить!.. Они любили ее, а она любила их!.. Но и это воспоминание было осквернено, поругано… Что же тогда? Эгорегоз. Аалеки. Одиннадцать месяцев он был рядом с ней, ближе чем кто-либо. Он гладил ее руки, кормил, заботливо расчесывал ее волосы, не отдавал своим коллегам извергам, несколько раз просил совет Эгорегоза, чтобы она оставалась у него в лаборатории, и потом, когда она уже не была полноценным объектом, даже прибегал к влиянию Зоонтенгена, осуждавшего такие привязанности. Он по-своему заботился о ней… Но такое существо как он, просто не способно на чувства. Все чего он жаждал — славы, пусть она стоила другим такой адской боли. И поэтому, он не достоин того, чтобы она помнила его имя, особенно сейчас, он — ничто!.. Сейчас она впервые почувствовала, как внутри от предчувствия освобождения появилась сила, и не та, которую она боялась и подавляла, другая, сила духа… Неужели?! Она, наконец, избавиться от своих болезненных воспоминаний, обретет покой!.. Нет, покой придет только со смертью. Только бы это случилось!
Боясь вспугнуть надежду, она погнала от себя эти мысли, продолжая думать о том, что она пережила за свои тридцать два года.
Так что же достойно отсрочки смети?… Ответить было трудно. Рене вдруг расстроилась: неужели ничего?!.. Спустя пять лет после плена она все еще находилась в плену. В плену у страха. Это было так, как если бы все это время она просто спала в лабораторной клетке… Нет, нет, она ведь недавно удивлялась себе, потому что кроме привычного страха почувствовала что-то еще… Тоно!.. Тоно? Да, она хотела его вспомнить. В последнее время ей было почти спокойно рядом с ним. И он знал, почти все знал о ней. И он, кажется, хорошо к ней относился… Чтож, это хорошо, что он убежал, что будет жить. Рене мысленно пожелала ему счастья. Мысль о том, что он расстроится, узнав о ее смерти, была, как ни странно, довольно приятной. Больше у нее ничего не было. Эмм был прав. Только это у нее и есть, ни прошлое, ни будущее, ничто ее так не волнует теперь, только это. Кажется, она начала жить, только-только начала, с того дня, как Тоно узнал о ней правду… Удивительная, опасная мысль вдруг пришла ей в голову и тут же была изгнана прочь, но… ошеломила. Она вдруг подумала, что хотела бы остаться, еще ненадолго, совсем ненадолго, просто чтобы пожить рядом с ним, потому что рядом с ним было иначе, не как в клетке. Он каким-то образом отвлекал ее от страхов, заставлял желать… И все же думать о нем, как о близком человеке, было неправильно. Тем более сейчас. И это хорошо, что она умрет, ведь она может навлечь беду и на него.
