Не дожидаясь моего ответа, он развернулся и ушёл, а я, будто приклеившись подошвами к земле, продолжала стоять на месте и смотреть ему вслед, со страхом прислушиваясь к собственным чувствам совсем не дружеского происхождения.
Следующие два месяца я парила в густом розовом облаке, не замечая никого, кроме него. Мне словно сделали укол счастья, и теперь всё вокруг казалось таким неважным по сравнению с человеком, занимающим все мои мысли.
Моё утро начиналось с совместной двадцатиминутной пробежки, унылая йога сменилась на активную игру в волейбол, и всё своё свободное от занятий время, которое я раньше проводила за чтением книг, я старалась посвящать Эйдену. Мы попробовали с ним всё: дайвинг, сёрфинг, каякинг. Он протащил меня по всем арт-дистриктам Майами и очень долго впечатлялся уличными граффити. Один рисунок заинтересовал его больше других и, долго не думая, он воспроизвёл его точную небольшую копию и подарил мне.
Но постепенно в это влюблённое марево стали проникать чёрные пятна сомнений. Я придерживалась мнения, что любые отношения рано или поздно должны прогрессировать. Или регрессировать. Меня устроил бы, конечно, первый вариант, но выбирать было не из чего, потому что не происходило ровным счётом ничего. Они остановились в одной точке и двигаться вперёд или назад не планировали.
Он мог ненавязчиво прикасаться, делать комплименты и проявлять заботу. Но дальше этой грани он не ступал. Он словно взял кусок мела, провёл между нами дружескую черту и даже носком своих любимых сланцев не пытался попробовать её пересечь. И мне эта черта казалась настолько жирной и глубоко въевшейся в недра земли, что никакие дожди, ураганы или аномально выпавший в Майами снег не смогли бы размыть её.
С каждым днём эти эмоции всё сильнее душили меня, а Эйден оставался спокойнее обоев на моей стене. Я и представить себе не могла, что самым сильным противоядием, без остатка растворяющим в крови счастливое лекарство, станут безответные чувства.
И порой, я воображала, как признаюсь ему. Он никогда не стал бы надо мной глумиться или смеяться. Эйден не такой. Он просто мог не испытывать того же. И такое положение дел очень пугало, потому что это будет означать лишь одно – я его потеряю. Не смогу смотреть в зелёные глаза, в которых вместо достоверной копии моих чувств, отобразится сожаление.
Усугубляла ситуацию и моя мать. Она стала жёстче и злее. Мне начало казаться что её душит моё счастье. Взвешивания и ограничения в еде продолжались, но, когда на очередные едкие комментарии, она не получала никакого намёка на вину, а лишь громкое молчание, так и кричащее: «Мне все равно!», её злость перерастала в бессильную ярость. Она теряла надо мной контроль и не знала, как это исправить. Пойти против воли отца она не смела. Ведь именно от него зависело благополучие нашей семьи, которое она так страшилась потерять. Оливия попалась в собственную ловушку, и, честно сказать, эти потуги построить меня по стойке смирно стали вызывать лишь жалость.
Она не смогла принять новые правила и, обнаружив моё самое уязвимое место, начала безжалостно колотить по нему. По Эйдену. С завидной регулярностью из её рта вылетали фразы по типу: «Смотрю ты уже поняла, как устроиться в этой жизни и избежать моей участи. Эйден – хорошая партия. Но не забывай, что вокруг полно девушек с более выдающейся внешностью. Хочешь, чтобы он был с тобой, прекрати жрать и занимайся уроками».
Когда я рассказывала всё это Стеф, она с ужасом в глазах прикрывала рот ладошкой и, не стесняясь, желала моей матери растолстеть и обеднеть. Потому что, судя по её высказываниям, именно воплощение этих двух проклятий станет для неё самым заслуженным наказанием.
Мои бесконечные самокопания прервал сигнал входящего уведомления. Любопытно высунув нос наружу, я взяла лежащий рядом с подушкой телефон и, прочитав сообщение, расплылась в счастливой улыбке.
Палец завис над кнопкой отправления.
