Я склонил голову вбок, прикидывая, что с мешком на голове он смотрелся бы более привлекательно.
– Не понимаю, о чём ты, – с полнейшим безразличием в голосе подвёл итог я нашему короткому разговору и, не дожидаясь его ответа, прошёл внутрь.
В огромном и абсолютно безлюдном холле было настолько пустынно, что я слышал собственное дыхание, пока вышагивал по давно знакомому маршруту. Виктор терпеть не мог посторонних людей в своём доме и очень бурно реагировал на не вовремя попавшийся под его руку персонал. Поэтому я бы не удивился, узнав, что, отбыв срок, он выгнал всех к чёртовой матери. Всех, за исключением своих бесценных садовников.
Быстро преодолев несколько десятков футов, я решительно вошёл в ярко освещённую гостиную, тут же напарываясь взглядом на хозяина дома.
Виктор Руис сидел в одном из кресел у открытого на террасу окна и держал в руке бокал с виски. В комнате было ужасно душно, потому что поступающий с улицы свежий воздух полностью поглощался жаром, исходящим от догорающих поленьев в камине.
Май. Камин. Открытое окно и задумчивый Виктор, с пляшущими в тёмных глазах отблесками огня, вызывали стойкое ощущение неправильности происходящего. Я задницей чувствовал, что ничем хорошим этот вечер не закончится.
Увидев меня, он отставил бокал на низкий столик и поднялся. Он похудел, лицо осунулось, а идеально выстриженная до каждой волосинки борода исчезла. Из-за чего, вопреки стольким годам, проведённым в неволе, он выглядел моложе, чем я ожидал. На квадратном лице с массивным подбородком, крупным носом и тонкими губами и ранее невозможно было сыскать отблеск доброжелательности. И потому углубившиеся за эти годы морщины на лбу и во внешних уголках глаз стали насыщать суровый взгляд ещё большей опасностью. Виктор умел смотреть паралитически. Умел бессловесно вкладывать в голову собеседника нужные мысли, не используя никакой особой мимики. И это состояние было крайним, до которого я надеялся сегодня не дойдёт.
На нём был обычный домашний костюм, состоящий из футболки и штанов, а сверху накинут его любимый халат из шёлкового бархата глубокого винного цвета. Он не особо любил ювелирные безделушки, но золотой громоздкий перстень, как и раньше, украшал безымянный палец правой руки. Он некоторое время молча рассматривал меня с ярко выраженным в глазах интересом, а затем, раскинув руки в стороны, подошёл ко мне и, притянув за плечи, по-родственному обнял.
– Я соскучился, mi chico.
Я крепко стиснул зубы на произнесённое вслух обращение и, еле касаясь, обнял в ответ. Много лет назад на эту фразу у меня горели глаза. Сейчас же она звучала как жестокая насмешка над годами, проведёнными под этой роскошной крышей. Не отпуская меня, он отстранился и, рассмотрев более пристально моё лицо, хлопнул по плечу.
– Ты изменился.
В какую сторону произошли изменения он не озвучил. А я не стал уточнять.
– Здравствуй, Виктор.
Возможно, стоило бы поздравить его с вновь обретённой свободой, но лицемерить никогда не входило в мои планы.
– Ты заставил меня поволноваться, – опустив руки, он развернулся ко мне спиной. В этом спокойном голосе с лёгким намёком на укор может кто-то бы и расслышал некую мягкость. Но я, как никто, знал, что мягкости в этом человеке столько же, сколько в железной палке.
– Пробки, – коротко пояснил я, не желая вдаваться в подробности и рассказывать, сколько личных кругов сомнений и споров я прошёл, прежде чем снова засунуть свой нос в мышеловку.
Никак не отреагировав на мои банальные объяснения, он сел во главе уже упакованного столовыми приборами стола. Эта привычка не нарушалась долгие годы и была связана с его желанием иметь полный обзор и лично контролировать ситуацию.
«Никогда не знаешь, кто может пустить тебе пулю в затылок, – любил говорить он. – Нужно научиться смотреть смерти в глаза».
Я не собирался этому учиться, потому что не собирался подыхать. Рядом с ним вообще жить хотелось, как никогда.
– Присаживайся, – Виктор плавно махнул рукой на стул по правую руку от него. Значит, Карлос не присоединится к нам. Это стало первым хорошим знаком. – Ты, наверное, голодный.
Молча скинув на ближайшее кресло кожаную куртку, от которой из-за жары уже начала преть шея, я опустился в указанное место.
– Мередит, – властно позвал он, и в комнате тут же материализовалась его жена.
Пробежавшись по ней быстрым взглядом, я вынужден был признать, что изменений никаких: всё та же забитая женщина без права голоса. Я не удивился, если бы узнал, что она ходит в туалет строго по расписанию, подписанному лично хозяином дома. При этом черты её лица были вполне привлекательными, но весь образ дрожащей мыши закрывал все плюсы и вызывал лишь стойкое желание увести взгляд. Мы никогда особо с ней не общались. Она вообще старалась лишний раз не открывать рот, что, пожалуй, являлось не самым глупым решением. И если в подростковом возрасте я испытывал к этой женщине, задавленной авторитетом и обширными возможностями мужа, своеобразную жалость, то позже все эти эмоции испарились.
– Подавай ужин и позови Кайлеба, – распорядился он.
