Мы сошли с ума. Оба. Иначе я не могла объяснить своё вымученное сухими губами:
– Нет.
Сзади раздался звук, напоминающий смешок. Злой, грубый. Совсем невесёлый.
– Хочешь доказать, какой я плохой? – обволакивающе тихо спросил Уайт, продолжая с обманчивой лаской успокаивать кипящую после его шлепков кожу. – Тебе не нужны доказательства, Эм. Я – плохой.
Максвелл обвил рукой мою талию и, легко поставив на четвереньки, царапнул кожу бёдер шуршащей тканью шорт, которые он даже не соизволил снять. Одна глумливо неторопливая фрикция вмиг растревожила всех демонов, и я заскулила от бьющих со всех сторон противоречивых эмоций.
– Т-с-с-. – Его рука издевательски нежно погладила меня по голове, вызывая мгновенный всплеск раздражения. Но я не успела даже пискнуть, как на мою шею накинули какую-то влажную тряпку… Бинт. Он размотал на руке бинт и надел на меня, как на гончую лошадь. – Будь хорошей девочкой, Эм, и я благородно не трону твою узкую задницу… – насмешливо прошептал Уайт. – Сегодня. – И смело потянул за концы.
Моя голова откинулась назад. Ткань врезалась в кожу, и я, машинально вцепившись в неё пальцами, попыталась отодрать, но новый грубый толчок выбил все мысли. Лишил воли. Максвелл неторопливо набирал скорость, и чем глубже и быстрее становилось скольжение, тем сильнее полоска впивалась мне в шею.
Напряжение нарастало. Сердце норовило пробить себе путь на выход. Тактическое попадание по одной точке пускало по нервам наркотический коктейль, готовый вот-вот довести до полной отключки. Стёртые до ожогов колени горели огнём.
Мужская ладонь без предупреждения хлестнула раненную ягодицу, и я, вздрогнув, проткнула зубами губу. Из груди вырвалось сдавленное шипение, кровь заполнила рот, потекла по подбородку.
Натяжение бинта достигло предела. Выгнутый дугой позвоночник хрустел, не выдерживал натиска, угрожал рассыпаться в крошки. Зрение смазалось, голова будто раздулась и, казалось, лопнет из-за нехватки кислорода… Перед глазами замелькали чёрные кляксы.
Уайт вогнал член до упора и внутри что-то с оглушительным треском разорвалось. Понеслось по лабиринту вен сумасшедшим экстазом. Я хотела закричать и не смогла. Гланды словно изрезали, превратили в ошмётки. Из распухших глаз брызнули слёзы. Тело колотило как от дикой лихорадки, и я, жадно хватая губами воздух, никак не могла насытиться.
Крепкие руки рывком перевернули меня на спину. Жестокие губы требовательно впились в мои. Съели каждый хрип, слизали кровь. На мой живот западали горячие капли спермы. И мне захотелось коснуться их пальцем. Размазать. Попробовать на вкус.
Вокруг резко стало тихо. Звуки смолкли. Осталось лишь моё судорожное, смешанное с чужим дыхание.
Тело будто распалось на куски; каждую кость ломило, как при тяжёлой простуде. Мне не представлялось возможным собрать ноги, не то чтобы встать и пойти. Медленно поднесла руку к шее, растёрла ноющий отпечаток, чувствуя, как по стенкам поднимается сиплый кашель. Сглотнула. Пошевелила пальцами на ногах и не обнаружила обуви.
Я больше не ощущала давления чужого веса. Но я чувствовала присутствие. Медленно моргнула, пытаясь вернуть себе зрение, настроить сетчатку. Ещё раз. Получилось. Сначала расплывчато, будто по контуру, а затем более чётко, в полном фокусе внимания.
Максвелл неподвижно стоял прямо надо мной и сканировал взглядом моё замершее в одной позе тело. Зачем? Оценивал последствия? Искал раны? Не найдёт. Потому что ничего не осталось. Внутри меня было до странного безмятежно, словно безлюдно.
Обсидиановые глаза столкнулись с моими, и непроглядная чернота без отражения звёзд и сожалений пронзила толстыми иглами сердце.
Чувствуя себя последней шлюхой самого грязного борделя, я мечтала потерять сознание прямо на этом ринге, впитавшем мои слёзы, пот и кровь. Застыть статуей, бездушно изломанным манекеном.
– Я тебя ненавижу, – разлепив непослушные губы, прошептала я, чувствуя, как всё ещё подрагивают измученные мышцы вокруг… неправильной пустоты.
Горькая радужка Уайта дрогнула. Зрачок хищно сузился, зажигая взгляд нездоровым блеском, и вкрадчивый голос с оттенком болезненной одержимости заморозил время:
– У любви есть пределы. Ненависть безгранична. Я предпочту её.
Эмили.
Подкрутив объектив фотокамеры, я поймала фокус и, расслышав короткий щелчок затвора, отстранила устройство от лица, чтобы рассмотреть получившийся кадр. Вышло довольно неплохо, но до оригинала всё же не дотягивало. В моём воображении пейзаж выглядел по-другому: более динамично, более глубоко. То, что пару секунд назад застыло во времени, больше напоминало неудачный слепок фантазии, чем невероятной красоты каньон в лучах заходящего солнца.
Я приехала к оврагу с целью сделать красивые снимки, но, наверное, какая-то наивная часть меня надеялась встретить здесь его.
