Я сел вместе с одиннадцатью другими пассажирами на торговое судно “Архиппус”, плывшее с бесчисленными остановками в различных портах Нидерландской Индии[342] в Дарвин[343]. В своей каюте я понемногу строчил на машинке “Город льва”, опаздывал к обедам и завтракам, в целях самозащиты выглядел скорбящим. Город Дарвин был невыносимо скучным местом под стать моему настроению. Подобно тому, как центр тяжести у кенгуру приходится на нижнюю половину тела, вся жизнь страны была сосредоточена на юге; здесь, на севере лишь телеграф посылал сухие краткие намеки на существование мира. Он отстукивал их, а я стучал на машинке на веранде местного постоялого двора, именовавшегося гостиницей, где я едва притрагивался в жирным бифштексам. Я плавал в теплой воде Арафурского моря, где кишели ядовитые медузы под названием португальские военные кораблики. На берегу росли древовидные папоротники и пальмы-панданусы. Термитники были высотою до семнадцати футов. Кукабары не смеялись, ибо, как уже сказано, ничего смешного вокруг не было. Вот в Перте и Аделаиде они закатывались как безумные. Я не собирался останавливаться в Аделаиде: не хотел я разрыдаться на глазах у жены владельца спортивного магазина.
Я пошел пешком за южную окраину Дарвина, дошел до кромки леса, видя цикад, баобабы, дерево усыпанное розовыми и желтыми цветами. Я подошел поближе к дереву и вдруг оно точно взорвалось с шумом и яркими красками огромной стаей попугаев-какаду с белыми брюшками и оранжевыми хохолками, с крыльями цвета чайной розы. Природа отнимает, а потом снова дарит.
Я услышал, что человек по имени Тед Коллинз собирается переселяться в Алис-Спрингс. Он купил старый грузовик “форд”, нагрузив его главным образом канистрами бензина. Я встретился с ним, сказал, что хочу поехать на юг, думая про себя: опасливо возвращаться к жизни. Возьмете на себя половину расходов на горючее и провизию, сказал он. Путь предстоял длиною в тысячу миль, неделя, не меньше, если повезет. Он был загорелый неразговорчивый тип, работавший в Дарвине плотником и жалевший об этом. Ему казалось, что в Алис-Спрингс[344] его ожидает светлое будущее. Он оказался угрюмым мастером по разведению костров в пустыне, где водились лишь термиты на заброшенных пастбищах; на углях костра он жарил мясо, которое мы запивали крепчайшим чаем, заваренным в солдатском котелке. Говорил он мало. Часа через три после выезда из Дарвина он вдруг сказал:
— Отрезана от всего мира. Как будто Бог оттяпал ее ножницами.
— Она отрезана двести миллионов лет тому назад, — ответил я. — Млекопитающие, которые откладывают яйца. Сумчатые. Больше нигде такие не водятся.
— Гляньте-ка на этот кошмар, — сказал он, указывая на огромную стаю волнистых попугайчиков, которая подобно саранче, сожрав все что можно на севере, двигалась на юг в поисках свежих лесных побегов. Она двигалась примерно с той же скоростью, что и мы: тридцать пять миль в час. Коллинз прибавил газу.
— Чертовы птицы, — сказал он. — Чертовы прыгающие звери. Чертовы аборигены.
— Если вам здесь все не нравится, почему не уезжаете отсюда?
— Застрял тут, верно? Дедуля постарался. Я ведь австралиец, верно? С чем родились, тому и рады. Так ведь в библии сказано, черт побери.
— Да пропади она пропадом, эта чертова библия.
Он был шокирован.
— Не надо такое говорить. Мой дядя как-то ляпнул такое и поплатился за это. Вон гляньте-ка на эту красоту.
На этот раз это была стая крыланов, летучих собак, эскадрилья ангелов черной смерти южных фруктовых садов на пути к дальней цели.
— А вам вообще что-нибудь нравится? — спросил я, когда мы сидели на закате возле остывающего грузовика, следя за закипающим котелком.
Он поглядел на меня подозрительно, но увидев, что я спросил от чистого сердца, ответил:
— Мне нравятся красиво сделанные вещи. Что-нибудь гладко выструганное, собранное на шпунтах, покрытое лаком. А потом чертовы белые муравьи забираются внутрь и все сжирают. Они это делают изнутри, снаружи все выглядит целехоньким, пока в руки не возьмешь. Вот это издевательство я и не могу терпеть.
Затем он посмотрел на меня с хитрецой и спросил:
— Ну а вы чем на жизнь зарабатываете?
— А вам разве никто в Дарвине не сказал? — удивился я, открывая банку с тушенкой. — Книгами, мистер Коллинз. Книжками зарабатываю. Пишу книжки.
— Какого рода книжки? Технические? Про Буффало Билла?[345] или дезабилы?
— Что такое дезабилы, Бога ради?
— Ну, там где девочки в дезабилье и он кладет на нее свои горячие руки, трепеща от страсти. То, что называется грязными книжками.
— Мои книжки очень чистые, я так думаю. Хорошие чистые рассказы.
— И вы собираетесь написать книжку про этот чертов Дарвин? Ничего в Дарвине не происходит, приятель, ни чистого, ни грязного. Вы рехнулись, наверное. И вам за это платят деньги? Вы сейчас при деньгах?
— У меня имеется кредитное письмо. Я с ним иду в банк и получаю наличные.
Солонина шлепнулась в жестяную тарелку и расплылась в ней в тонком ореоле жира. — А почему вы интересуетесь, мистер Коллинз?
