— В моем левом кармане ты найдешь резиновый контейнер. Так что, резиновый бизнес это — не совсем вранье. В нем святая вода. Вынь его и побрызгай святой водой лицо этого джентльмена. От святой воды вреда не будет.
Я сделал, как мне было приказано, нашел у него в кармане резиновую грушу с наконечником и брызнул из нее Махалингаму в глаза, что было непросто, поскольку он с ревом размахивал своими толстыми руками перед носом Карло, а Карло отбивался от него крестом, так что мне пришлось плясать вокруг них, чтобы попасть. Когда жидкость попала Махалингаму в левый глаз, повеяло отнюдь не святым духом нашатырного спирта. Махалингам заорал и закрыл глаз ладонью. Я брызнул ему в другой глаз. Он заорал еще громче и закрыл второй глаз. За кухонной дверью, я уверен, находился весь его сераль, но дверь была заперта. Мужские дела, наверняка привыкли к шуму. Это не было похоже на экзорцизм, о котором я читал, но метод Карло выглядел вполне уместно: в конце концов, надо же как-то заставить субъекта слушать. Карло по-женски приподнял полу своей сутаны и нанес Махалингаму сокрушительный удар ногой в живот. Махалингам покатился по полу.
— Вот и хорошо, — произнес Карло. — Мальчиком я должен заняться.
Он раскрыл свою книгу на 366-й странице. Крестя и крестя воздух правой рукой, держа в левой книгу, он ревел слова литургии:
— … Audi ergo, et time, satana, inimice fidei, hostis generis humani, mortis adductor, vitae raptor, justitiae declinator, malorum radix, fomes vitiorum, seductor hominum, proditor gentium, incitator invidiae, origo avaritiae, causa discordiae, excitator dolorum…[336]
Это, оказывается, не столь уж и непонятный язык. В тамильском много заимствований из санскрита, а санскрит есть старшая сестра латыни.
— Quid stas, et resistis, cum scias, Christum Dominum vias tuas perdere?[337]
Тело мальчишки последовательно испустило череду ужасных запахов — тухлого мяса, перезрелого дуриана, засоренной канализации. Рот его раскрылся и издал звук, напоминающий скрежет автомобильных тормозов. Он равномерно пукал в медленном ритме, затем раздался звук опорожняющегося кишечника.
— Неприятно, — прокомментировал Карло. Конечности мальчишки двигались как поршни. Длинная струйка какой-то кашицы потекла у него изо рта.
— Recede ergo in nomine Patris, et Filii, et Spiritus sancti.[338]
Кашица натекла мальчишке на рубашку и дхоти, растекшись тонким слоем.
— Все это, — сказал Карло, — необходимо сжечь.
Мальчишка лежал теперь очень тихо, как будто был изможден.
— А теперь с вами, сэр, — обратился Карло к Махалингаму. Стонущий ослепленный Махалингам попытался подняться.
— Вам известно положение, — сказал Карло. — Мы не станем говорит о Иисусе Христе и дьяволе. Скажем лишь, что вы и я находимся по разные стороны поля, как в футболе, но все удары наносили пока вы, и удары эти были по душе человеческой. Вам придется это прекратить, поняли?
Чтобы удержать Махалингама на полу Карло снова по-женски приподнял подол сутаны и снова пнул его в живот. Махалингам застонал и замер на полу. Карло посмотрел вверх и увидел в рамке на стене красочную картинку, изображавшую индусские адские муки.
— Очень грубо, — заметил он. Он брезгливо двумя пальцами потянул за правый нижний угол и сорвал картинку со стены. Что-то выскользнуло из-под нее и упало на пол.
— Погляди-ка на это, — сказал Карло, обращаясь ко мне. — Хотя, наверное, лучше было бы не смотреть.
Это был довольно большой лист фотобумаги. На нем была тщательно увеличенная копия фотографии Филиппа, играющего в крикет. По крайней мере поза была та же, но в остальном изображение претерпело чудовищные изменения. Лицо Филиппа под крикетной кепкой застыло в сардоническом оскале. Руки в перчатках сжимали его гротескно увеличенный пенис, из которого брызгала двусмысленного вида жидкость. Крикетные брюки были спущены до щиколоток, голые ноги были тонки и безволосы. Черный гуманоид вцепился в его бедра и явно его трахал.
— Не смей это уничтожать, — закричал Карло, — может потребоваться как вещественное доказательство.
Махалингам смог, наконец, с тяжким стоном и проклятиями подняться и сесть на стул.
— В каком вы чине? — спросил его Карло.
— Храмовый мастер, о-ох. Что вы сотворили с моим мальчишкой? Мало вам, что уже убили одного? — Он сощурился от боли.
— Сейчас не время, — сказал Карло, — с точностью определить природу того, кого вы назвали мальчишкой. Когда он придет в себя, мы узнаем, если еще будем здесь. И если вы позволите ему прийти в себя. Отзовите своих псов от другого, это приказ высших сил.
— Uccidiamolo,[339] — сказал я.
Карло печально покачал головой.
— Нельзя это делать. Так с ним не совладать. Он может отозвать своих псов только будучи в живых.
Махалингам доковылял до буфета, стоявшего возле обеденного стола, схватил бутылку виски, трясущимися руками откупорил ее и выпил.
— Слишком поздно, падре, как я обязан вас называть. Природа свое возьмет. Убирайтесь из моего дома, пока я не причинил вреда вам.
