— Давайте не будем говорить о дружбе, — ответил Махалингам. — Когда мой сын умер, доктор Шоукросс говорил со мной совсем не по-дружески. Он обвинил меня в нерадивости. Он сказал, что я сам во всем виноват. Он не признал за собой или своими людьми никакой вины в глупости, нерадивости или в чем-то еще худшем. Ребенок этого невежественного китайца выздоровел и уже дома. Мой собственный ребенок умер из-за чьей-то глупости, небрежности или чего-то худшего. Ну конечно, ребенок черного индийца, экая важность. Да еще этот мерзкий телефонный звонок, давший мне надежду и несказанно обрадовавший всех в доме, а затем злодейское убийство этой радости и облегчения. Так что, ни слова о дружбе, мистер Туми. Если вы теперь несчастны, я вам сочувствую, поскольку вы, насколько мне известно, ничего дурного не совершили. Но ваш друг сам виноват в своей болезни. То, что он заболел, есть знак справедливости, и он знал это, так что нечего и говорить об этом больше.
— Он умрет, — ответил я, — и мне придется смириться с этим. Жизнь должна продолжаться. На мне лежит печальная обязанность, продиктованная дружбой. Его вещи должны быть высланы его матери в Австралию. Она захочет получить его фотографию, ту, где он снят во время игры в крикет.
Карло был прав, когда сказал, что я найду нужные слова.
— Вы взяли эту фотографию в знак дружбы. Если дружбы больше нет, то и знак ее вам более не требуется. Я буду рад, если вы вернете ее мне, чтобы я мог отослать ее с прочими вещами его матери.
— У меня нет фотографии, — ответил Махалингам. — Я уничтожил ее в порыве гнева.
— Как именно вы ее уничтожили? — теперь уже смело спросил я, возможно, слишком смело. — Или, вернее сказать, как именно вы ее уничтожаете?
Дыхание мальчишки-идиота, казалось, приблизилось.
— Я не понимаю, о чем вы говорите. Если вы уже сказали все, что хотели, то время вам удалиться отсюда. Вы понимаете, что я не чувствую себя обязанным вам гостеприимством, как прежде.
— Я понимаю, — ответил я, — но у меня есть к вам одна маленькая просьба, которую вы можете исполнить. Это не имеет какого-либо отношения ко мне или моему бедному другу. У меня сейчас находится гость из Италии, который хотел бы, чтобы вы помогли разобрать ему один текст по-тамильски. Это он привез меня сюда на своей машине. Он ждет снаружи. Я знаю, что у вас сейчас горе и, возможно нет настроения удовлетворить его маленькую просьбу перевести несколько слов с тамильского на английский в письме, которое он получил, но он очень добрый человек, которому по душе тамильский народ, и он бы очень высоко оценил вашу помощь. Жизнь должна продолжаться, — добавил я.
Махалингама, казалось, это слегка заинтересовало.
— Итальянец? Что делать итальянцу в малайском штате Перак?
— Он — торговец резиной.
— Ну что ж, посмотрим, что это за итальянский торговец резиной. Скажите ему, что он может войти в мой дом.
И я, все так же чувствуя за спиной дыхание мальчишки-идиота, пошел к двери и позвал; грязно-белая фигура Карло быстро промелькнула в темноте и оказалась у освещенного крыльца.
— Карло, — сказал я, когда он, улыбаясь, вошел, — это мистер Махалингам. Мистер Махалингам, это мой друг монсиньор Кампанати.
— Резиной не торгует, — оскалился Махалингам.
— Ах, нет, — оскалился в ответ Карло. Он вынул…
Сейчас, мой читатель, вы поймете, в чем мое затруднение. Если бы это было выдумкой, мне не составило бы труда держать вас в напряжении неверия но, поскольку это не вымысел, вам придется мне поверить. И однако же, есть ощущение, что всякое воспоминание является вымыслом, хотя изобретательность памяти не служит подспорьем искусству, которое в свою очередь призвано служить чему-то такому, что глубже фактологической достоверности. Память лжет, но насколько, точно сказать невозможно. Я могу лишь пересказывать то, что в ней сохранилось.
Он вынул из-за пазухи наполовину расстегнутой сутаны красиво сделанное распятие из тяжелого металла.
— Вот мое ремесло, — сказал он.
Махалингам что-то рявкнул мальчишке-идиоту. Карло, казалось, был готов к реакции мальчишки, который с кошачьим урчанием и с кошачьим же проворством кинулся на его толстую тушу. Карло поднял крест и плашмя ударил им мальчишку по темени, а затем быстрым движением кисти нанес ему еще один удар пониже уха поперечиной креста. Я никогда не думал, что увижу это варварское орудие казни примененным таким образом. Все произошло очень быстро к изумлению Махалингама. Затем Карло, орудуя крестом как ледорубом, снова обрушил его на череп мальчишки. Тот рухнул и потерял сознание, на губах у него выступила пена.
— Ах, — снова произнес Карло, глядя на упавшего мальчишку.
Тут уже сам Махалингам бросился на него, рыча тамильские ругательства.
— Если я, — сказал ему Карло, — опущу этот крест на ваш лоб, он будет гореть огнем и огонь этот пронзит ваш мозг. Вы знаете это.
Держа свой “Римский ритуал” в одной руке, а крест в другой, он сказал мне:
