Читателю, по крайней мере, известно имя Якоба Штрелера, ибо в 1935[352] году он был удостоен Нобелевской премии по литературе, и он снисходительно усмехнется моему простодушному восхищению его творчеством, случившемуся десятью годами ранее (это был март 1925 года). Но в те годы Штрелер был мало кому известен за пределами литературных кругов Вены и Берлина, и сложная оригинальность структуры повествования и стиля не прельщала читателя, который соблазнился бы книгами, к примеру, Туми, ожидая легкого развлекательного чтива, примитивной хронологии, простого и удобного для понимания языка. Надеюсь, что читатель простит мне краткое изложение содержания и качеств прозы Штрелера. Vater эпопеи “Vatertag” — это император Австро-Венгрии, председательствующий над Центральной Европой, недемократичной, кишащей полицейскими шпиками, но также и прелестной, смешной и находчивой. В центре повествования полубогемная семья Бюргеров, члены которой вращаются в мире около искусства: играют на контрабасе в мюзик-холле, поют в кабаре, показывают уличные фокусы, переписывают партитуры, работают статистами в оперных театрах; семья разбросана по разным городам и весям империи от Вены до Триеста в отчаянных попытках заработать на жизнь. Их нищий полубогемный образ жизни легко сосуществует с мелкой уголовщиной: скупкой краденого, подделкой бумаг, кражей церковных свечей, проституцией. Никакого понятия о морали и нравственности у них нет. Но они умудряются выживать в этом хаосе несмотря на отсутствие таланта, более того, радуются жизни. Они знакомятся с большинством великих художников империи от Метастазио до Рихарда Штрауса, но всегда каким-то подозрительно темным путем. Мы слышим угрожающий грохот готового вот-вот развалиться шаткого сооружения, населенного мадьярами, тевтонами и славянами, но прекрасные речи о наступающем веке модерна и анахроничности империи провоцируют циничную реакцию. Если можно вынести из этого произведения хоть какую-то мораль, то звучать она будет так: Бога ради, оставьте нас в покое. Всякая возможность прогресса начисто отметается. Жизнь коротка и необходимо урвать от нее побольше. Вино всегда прекрасно, но если венский шницель плохо приготовлен, следует швырнуть его в физиономию официанту. Семейка Бюргеров громогласна, склочна, но всегда при этом sympatisch. Дядюшка Отто — сверх-Фальстаф, а темноволосая Гретель — сирена-матерщинница способная самого императора довести до поллюции. Книга посвящена великой радости жизни.
Рассказ ведется от лица члена семьи Фрица, пережившего великую войну (Штрелер написал все семь томов в Хайнбурге-на-Дунае между 1915 и 1920 годами) и нашедшего винный погреб в заброшенном замке неподалеку от Братиславы, или Прессбурга; он излагает семейные хроники Бюргеров, все более и более пьянея по мере продолжения повествования. Память у него ненадежная, никакого чувства истории у него нет, все эпохи перемешались в его сознании и слились в один день империи, который он называет Vatertag. Люди кажутся ему прочнее институций и даже прочнее архитектуры: если кто-нибудь из семьи Бюргеров прислонится к стене музея, стена, скорее всего, завалится. Все города и веси текучи, словно отлиты из вина; пространственные и временные границы зыбки, словно их начертили обмакнутым в вино пальцем. Мы встречаем на страницах книги Моцарта и Рильке, слушающих первое исполнение нового вальса Штрауса (Иоганна, Йозефа или Рихарда? С уверенностью сказать невозможно. Оркестр несомненно Рихарда) во время Венского Конгресса. Моцарт падает в обморок, не в силах вынести звука медных духовых. Зигмунд Фрейд верхом на коне с сигарой во рту, еще не пораженном раковой опухолью, сражается в битве при Пойсдорфе. Описание всех битв гротескно комично. Язык рассказчика пестрит редкими жаргонными выражениями, славянизмами и неологизмами. Перед нами великий, но трудно читаемый шедевр, столь же безумный и столь же разумный как Рабле, резко контрастирующий с другими произведениями Штрелера, горестными и радостными рассказами о любви в австрийской деревне за исключением его великой тетралогии “Моисей” (1930-35 гг.), в которой творческий метод “Vatertag” применен к истории евреев. Больше я пока о Штрелере ничего не скажу кроме того, что случайное открытие его во время плаванья через Тихий океан сильно меня ободрило и ускорило мое выздоровление.
В Сан-Франциско, когда я стоял у терминала фуникулера неподалеку от Рыбацкой набережной, где я пообедал устрицами, и глядел на бухту и Алькатрас, посетило меня некое явление того рода, которое я всегда придумываю в своих романах и которое редакторы часто требуют вычеркнуть как примитивное, содержащее наивный символизм и сентиментальное. Бабочка села мне на правую руку и, хотя погода стояла довольно сырая, стала пить капельку моего пота, как будто это было в австралийской пустыне. Крылья ее, слегка подрагивающие на весеннем морском бризе, были украшены греческой буквой “фи”. Это был знак мне, что все в порядке, смерти нет и тому подобное.
