— Доживать свой век. Может быть, немного путешествовать. Поеду в Штаты навестить могилу бедного Раффаэле, положить на нее цветы.
Она произнесла это столь высокомерным тоном, будто речь шла о могиле собаки, которая была у нее еще тогда, когда она жила в Нью-Джерси. Заметив это, она поправилась, сбавила тон и произнесла:
— Бедный мальчик. Бедный славный мальчик. Вы не очень ладили с бедным Раффаэле. Но я рада, что вы присутствовали при его кончине. Возможно, он знал об этом.
— Я восхищался им. Проблема была в том, что он не мог примириться с тем, что писатель, подобно мне самому, вынужден касаться грязных сторон жизни и мараться сам. Ему мое ремесло писателя казалось грешным. Он был очень прямым человеком.
— О да, очень прямым. И вот до чего его это довело, бедного мальчика.
Она не знала всех подробностей его гибели. Ей это было преподнесено, как достойная смерть.
— Я догадываюсь, что они все там были, в трауре, с охапками лилий. Какое лицемерие. Мои соотечественники, итало-американцы. Католики, верные сыновья святой апостольской католической церкви.
Она произнесла это с горечью и съежилась при виде какой-то воображаемой картины точно от зрелища большого черного паука, спустившегося с зонтика.
— Карло сказал, что вы временно отвратились от Бога, — сказал я. — Он также сказал, что это понятно. Он говорил о чудесах Господних и тому подобном.
— Чудеса Господни, какая чепуха, — ответила она. — Есть злодеи и есть добрые люди, вот и все. Жадность и злоба против умеренности и достоинства. Карло всегда и во все впутывает богословие, валит всю вину на дьявола.
— Это — его ремесло.
— Да, ремесло. Зло необходимо его ремеслу. Если бы зла не было, ему нечего было бы делать. Потому пусть будет больше зла.
Я дал ей сигарету и зажег ее с помощью зажигалки Али с мальтийским крестом, нет, с помощью спички. Она пыхнула ею, не затягиваясь, как девочка, впервые попробовавшая закурить; папиросная бумага прилипла к ее губе, и она бросила сигарету, не докурив. Она решительно затоптала ее высоким каблуком в траве лужайки.
— Вас, наверное, это не шокирует, — заметила она. — Вы ведь и сами не бог весть какой набожный католик.
— Откуда вам это известно?
— Карло говорил, что вы утратили веру и что когда-нибудь он вернет вас в ее лоно. Когда у него будет время заняться вами. Сейчас он очень занят добыванием денег. Для святой апостольской и так далее.
— Для распространения веры среди индусов, мусульман и даосов. А также среди невежественных черных африканцев. Карло, вам известно это лучше, чем мне — замечательный человек. Но ему никогда не удасться вернуть меня в лоно церкви. Разве только тогда, когда мы оба станем стариками. Но не nel mezzo del commino.[363]
Я только недавно отметил свой тридцать пятый день рождения. Скромный ужин у Фуке с Ортенс и Доменико, левая щека Ортенс густо нарумянена, чтобы скрыть лиловый синяк от пощечины, опять они с Доменико из-за чего-то подрались.
— Боже, дай мне чистоты, — процитировала Кончетта, — но не сейчас. Святой Августин, апостол чикагских неаполитанцев.
Теперь мне стало понятно, почему ее захотел навестить Гаэтано Сальвемини.
— Чтоб им вечно гнить в аду, — добавила она. — Очень по-американски. — Кровоточащие статуи, невежество и суеверие, насилие и злодейство. Грома боятся. Католической церкви все впрок.
Это было сказано с горечью, но что-то было в этом оперное, вымученное. Я молча ждал, когда это пройдет.
— Карло верит, что добро возьмет верх. В конце концов. Но что-то этот конец подзадержался. — Это было, очень, очень по-американски.
— Это, я слышала, называют отчаянным оптимизмом. — И затем, с некоторым вызовом, как будто я не хотел ей верить:
— Я ведь читала книги, знаете ли. Старалась поспевать за своими двумя религиозными детьми. Я и сейчас читаю. И ваши книги тоже. Я даже сравнила итальянские переводы с английским оригиналом. Переводы неважные.
— Да они и в оригинале не бог весть что. Но я стараюсь писать лучше.
— Всякому совершенствованию есть предел. Несмотря на то, во что верит Карло, — ответила она. — Я думаю, что его вера не столь уж ортодоксальна. Но ортодоксальность, возможно, зависит от силы воли. Карло считает, что воле все подвластно. Ну, с благочестием и молитвой в качестве приправ. Вы, очевидно, недостаточно сильно желали стать Шекспиром.
— Шекспир и сам этого не желал, — возразил я. — Вы нашли корень моего неверия. Надо мне с вами поехать в Швейцарию. Денежки там растут, часы тикают и все это несмотря ни на чью свободную волю. Мне на роду было написано стать Кеннетом М. Туми, безразличным и не по заслугам вознагражденным писакой.
— А утрата веры тоже была вам на роду написана? — улыбнулась она. — Трудно представить себе такое. Бог пожелал, чтобы вы не верили в него.
— О, я верю в него, кто бы Он ни был. Загадочный Иегова Ветхого завета. Неизвестно добр он или зол, но он есть. И когда ему до нас есть дело, тут уж только держись.
