Карло разразился тирадой на неаполитанском диалекте итальянского, чьи акающие интонации для английского уха звучали аристократически, но на самом деле были признаком нищеты и преступности. Слушая, я уловил интонации проклятия и мне показалось, что за ним последовало перечисление длинного списка имен. Небритые в задних рядах все понимали, но лица их не выражали ни стыда, ни страха, ни сожаления. Только тяжелые веки на мгновение прикрыли черные глаза, но тут же снова поднялись. Те, чьи имена были перечислены, даже не дрогнули ни одним мускулом лица. Затем Карло снова по-английски продолжил:
— Я получил разрешение архиепископа закончить эту литургию призывом, обращенным к бесам, вселившимся в злодеев, услышать слова Господа и удалиться. Вот они, эти слова.
И затем на латыни, как мне показалось, с неаполитанским акцентом Карло проревел слова, уже слышанные мной в Куала-Кангсаре, приказывающие самому нечистому духу, всякому наваждению бесовскому, всякому фантому, всякому легиону именем Господа Иисуса Христа вырвать свои корни и покинуть тело Божие.
— Recede ergo in nomine Patris et Filii et Spiritus sancti: da locum Spiritui sancto, — крестя, крестя и крестя воздух.
Ну должен же быть хоть какой-то отклик со стороны этой банды небритых смуглых типов, должен же быть; и он случился.
Толстый коротышка с широченными плечами встал, захлебываясь, схватившись одной рукой за горло, а другой указывая в потолок. Затем разорвал двумя руками жесткий воротничок и обнажил грудь, хватая ртом воздух. Хриплое его дыхание было слышно во всей церкви, многие в ужасе оглянулись на него. Сидевшие с ним рядом в страхе заразиться от него обхватили животы и словно прилипли к скамьям, испуганно моргая. Затем мужчина рухнул на колени, сотрясая подножие скамьи, тело его бессильно повисло на спинке скамьи следующего ряда, в котором в это время, по счастью, никто не сидел. Поза выглядела покаянной, но означала лишь то, что он без сознания. Во время длинных месс таких как эта обмороки случались нередко. В конце концов четверо его соседей, по виду ирландцев, выволокли его бесчувственного с закрытыми глазами и раскрытым ртом на воздух. Карло закончил латинскую тираду, окинул горящим взором все собрание, в последний раз сотворил крестное знамение и тяжело сошел с амвона. Месса за упокой души Раффаэле Кампанати возобновилась.
Мы сидели на лужайке, где шесть лет тому назад был свадебный пир. От жаркого солнца нас укрывал зонтик, оборки по краям которого едва трепетали, поскольку погода была почти безветренная. Зонтик был укреплен в центре круглого железного покрытого эмалью стола, на котором стояли самбука, граппа и пустые кофейные чашки. Вдова Кампанати бледная, но выглядевшая моложе своих шестидесяти с чем-то лет сидела за столом одетая в черный шелк; с нею за столом был и я в белой шелковой рубашке и серых фланелевых брюках. Она только что съела, если можно так сказать, вызывающе сытный обед; я съел совсем немного. Вызов был адресован не скорби и боли утраты, а эмоциональным последствиям визита, нанесенного ей троицей чернорубашечников. Они явились в то утро, когда я еще ехал к ней из Милана. Они слышали, что у нее в доме остановился профессор Гаэтано Сальвемини[361], враг режима. Он в своих писаниях обозвал Муссолини надутой жабой и сказал, что единственным пока достижением фашистского режима было изобретение жестокого метода лечения запора, ну и многое еще в том же духе. Сальвемини, действительно, навещал вдову Кампанати за неделю до этого, но сейчас его тут не было. Чернорубашечники, не имея ордера, наставали на том, чтобы провести обыск в поисках инкриминирующих документов. Ничего они не нашли, но вели себя нагло, один из них на виду у всех помочился на стену дома. Вдова Кампанати без сожаления расставалась с Италией. Она собиралась купить небольшой домик в Кьяссо[362] в Швейцарии, куда лежал недолгий путь по железной дороге. Это все равно, что жить в Италии только без чернорубашечников.
— Послушайте, — спросил я, — как мне к вам обращаться?
— По имени, — ответила она. — Меня зовут Кончетта. Очень итальянское имя, очень католическое. Кажется, в английском нет эквивалента ему. Мальчики обычно звали меня Конни, это куда привычнее для американцев.
Американские интонации в ее голосе были теперь заметнее, чем шесть лет тому назад. Да и выглядела она более по-американски. Что отличает американцев? Шире улыбаются, шире раскрывают глаза, европейская мимика более сдержана.
Седые волосы ее были модно подстрижены. Кожа влажная. Наверное, сидит на молочной диете. Подбородок твердый.
— Кончетта Ауронзо, вот мое девичье имя. Оно так и осталось в моем американском паспорте. Я его сохранила и регулярно возобновляла. Хотя итальянскими властями это запрещено. Но они об этом так и не узнали. Мать мне говорила: “Кончетта, мы уехали из Старого света в Новый. Не теряй этого преимущества. Не дай Старому свету сожрать себя.”
— Что вы собираетесь делать в таком месте как Кьяссо? — спросил я.
