— Это ведь имеет отношение к сексу, не правда ли? — спросила она, поглядев на меня в упор. — Я читала этот роман Олдоса Хаксли. Самым лучшим в нем была эта цитата, как же она называется…
— Эпиграф?
— Именно. “Сотворен больным, приказано быть здоровым”. Ну, не думайте, что я считаю вас больным. Бедный Раффаэле говорил о болезни, хотя бедный Карло не верит, что такая болезнь существует.
— Она существует, будьте уверены. Если есть лишь один вид здоровья, наверное, тогда я болен. Но я не чувствую себя больным. Нынешний послевоенный мир учится отделять половой акт от миссии продолжения рода. Церковь говорит, что это грех. Но ведь это сознательный выбор, здоровый акт грешной свободной воли. Если это грех, значит я предрасположен к греху. В этом я расхожусь с церковью. Следовательно, я вне церкви. Все крайне просто и крайне несправедливо.
— Вы с Карло говорили об этом?
— Он лишь говорил о содомском грехе. Kaum nabi Lot. — Слезы навернулись у меня на глаза, я с трудом подавил их.
— Карло писал о… Нет, я не стану называть это. О любви между мужчинами. Он видел это. Вы только что произнесли что-то по-малайски или по-арабски, да? Да, он писал об этом. Утраты, одни утраты. В каком мире мы живем. Хотите прилечь и вздремнуть?
Я не мог больше сдержать слез. Они лились и лились.
— Простите. Простите, простите, простите, — я трясся в рыданиях, закрыв лицо руками, чувствуя, как ее рука слегка сочувственно похлопывает меня по плечу. Ей ведь тоже требовалось сочувствие, в конце то концов.
— Агентство в Милане довольно быстро нашло съемщика. Какой-то известный профессор-искусствовед из Филадельфии в долгом годовом отпуске. С женой и семью детьми, въезжает в конце месяца. А что делать дальше, не знаю. Продать его? Но в Италии полно непродаваемых палаццо. Может быть, возьмете какую-нибудь картину на временное хранение с собою в Париж? Я никак не могу решиться выставить их на аукцион. Наверное, лучше всего в Лондон, у Кристи или еще у кого-нибудь. Наверное, придется дождаться возвращения Карло.
— Простите, простите, простите.
— Ничего страшного, вам нужно выплакаться. — Я чувствовал, что мое горе ее мало трогало, и не мне было винить ее в этом. — Идите, прилягте. Мне еще нужно написать несколько писем.
В отведенной мне прохладной комнате, где были опущены жалюзи, сквозь планки которых выбивались тонкие полоски света и обдувало свежим воздухом, я, уже не пытаясь сдерживаться, громко разрыдался от жалости к самому себе, пока не уснул. Перед тем как заснуть я услышал несколько обрывочных фраз, произнесенных прислугой в коридоре; возможно, их не удивили и даже слегка обрадовали звуки выражаемого горя, ибо vedova[364] Кампанати вела себя неестественно тихо несмотря на потерю двух столь близких людей в такой краткий срок. Мне приснился сон, которого следовало ожидать: какого-то человека похожего одновременно на Филиппа и Раффаэле пожирал какой-то зверь в австралийской пустыне. Проснувшись в ужасе, я ошеломленно заметил у себя гротескную эрекцию и семяизвержение, запачкавшее верхнюю белую простыню. В последнее мгновение перед пробуждением я увидел вывеску гостиницы на Кинг-кросс с металлическими буквами на белом фасаде и услышал голос, говорящий “О, маловерный!”. И сразу вслед за тем произошла поллюция.
Обедали мы вдвоем. Овощной суп, котлеты из телятины, сабайон на десерт, очень холодное спуманте.
— Вот эту, например, — сказала она, имея в виду картину Томмазо Родари[365], висевшую над буфетом и изображавшую Лота с дочерьми (была ли она там в прошлый раз? По-моему, нет). Nabi Lot, бежавший от испепеленных содомитов, готовый к опьянению и кровосмесительной связи.
Это что, тонкий злорадный намек? Нет, глаза ее были вполне серьезные, но без грусти.
— Или любую другую, выбирайте сами.
— Слишком большая ответственность, — ответил я, — но, все равно, спасибо за доверие. А ваш жилец, профессор в отпуске, не расстроится? Он ведь, наверное, ожидает увидеть себя окруженным произведениями великого искусства Италии, не платя за это сверх обычной платы за съем?
Я вдруг снова заметил ошеломленно, что у меня начинается эрекция, по счастью скрытая белой скатертью стола: что со мною происходит, черт возьми?
— Семнадцатого октября, — быстро ответил я, — великое событие, концерт Доменико. Вы приедете в Париж? Вы можете остановится у меня, места вполне достаточно.
— Ох уж этот концерт, — озорно сверкнув чуть косящими, как у невестки, глазами, с легкой насмешкой произнесла она. — Он отгородился своей писаниной от похорон отца. Все стирал и снова писал, набрасывался с кулаками на бедную Ортенс, ну как же, великий художник, как можно отрывать его от великого искусства, даже если в семье кто-то умер. Как хоть концерт, хороший?
— Я слышал только фрагменты. К тому же, не мне судить. Вы приедете?
