Опасный вопрос, да еще при этой неожиданной эрекции под скатертью. Но тут вошла старуха Розетта, до этого не появлявшаяся в столовой, и принесла кофе; она сурово поглядела на меня, наверное узнала о моем недержании во время сиесты. Эрекция тут же прошла. — Хорошо, буду. Хотя и не мне судить. У нас в семье музыкантов не было ни с той, ни с другой стороны. Отец его был завсегдатаем кулис в Ла Скала. Когда давали оперы с балетными номерами. Пуччини и Вагнер были ему не по нраву, слишком мало голых ног.
Я не мог сдержать улыбки, слыша ее язвительный тон: не похожа она на вдову и скорбящую мать, соблюдающую средиземноморские традиции.
— Раффаэле, — решительным тоном сказала она, — мой муж, а не сын стал паралитиком вследствие сифилиса.
— Боже мой, а я и не знал, — я чуть было не расплескал свой кофе.
— К прекрасной балерине из Ла Скала это не имело отношения. Многие из них — чистые хорошие девушки. Но в Милане водятся девушки и другого сорта, не столь хорошие и не столь чистые, не говоря уж о других городах, куда ездят деловые люди. Хорошо хоть, что Раффаэле оказался достаточно тактичным, чтобы заразиться им в довольно почтенном возрасте, когда это уже не могло навредить семье. Он, разумеется, каждое воскресенье ходил к мессе. Никак не согрешил. Делал все, что полагается доброму сыну церкви. Вы, наверно, удивляетесь, зачем я вам это все рассказываю.
— Я понимаю, — ответил я, чувствуя, что эрекция окончательно прошла, — что вам хотелось когда-нибудь кому-нибудь об этом рассказать.
— Доменико многое унаследовал от отцовского темперамента. Но я думаю, что он, как бы это сказать, осторожнее. — Она улыбнулась безо всякой горечи. — Prudenza.[366]Так, кстати, звали одну из более или менее постоянных любовниц Раффаэле. Моего мужа, разумеется. Доменико, по крайней мере, не наплодил бастардов по всем окрестным деревням. Насколько мы знаем. Ваша дорогая сестра, — она решительно, без всякой дрожи допила свой кофе, — получила тот еще подарочек. Но я рада близнецам. Они очаровательны. Доменико, кажется, так не считает. Он полагает, что Ортенс должна что-то делать, чтобы они поменьше орали. Они мешают ему сочинять концерты и тому подобное. Близнецы, — добавила она, — очень похожи на мать, но мало что взяли от отца. Я думаю, — закончила она, посмотрев мне прямо в глаза, — что Ортенс — очень хорошая девушка, но совсем не паинька.
— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — ответил я.
— О, перестаньте. У девушки есть характер и, возможно, талант. Я так поняла, что она занялась искусством, кажется, скульптурой. Великому музыканту Доменико не заткнуть ее за пояс. Я думаю, она ему дает сдачи. Что ж, ему это полезно. Пойдемте прогуляемся по саду? Луна так ясно светит, может быть услышим соловья.
В последних ее словах явно слышалась насмешка над концертом: что-то явно показушное, мужское, сексуальное и пустое, не дающее пищи для ума. Одна лишь позолота да пряность, а не хлеб. Разговор об Ортенс снова пробудил эрекцию; тут уж не до стыда, это явно что-то болезненное. Я подумал о том, что хорошо бы выпить ледяной воды, но тут она снова стала опадать. Я смог встать из-за стола.
Луна была похожа на круг бретонского масла с прожилками сыра, соловей заливался смешными руладами. Фигурные листья фиговых деревьев свисали с веток как рукавицы, пышно цвели олеандры.
— Вам жалко расставаться с этим? — спросил я.
Она не ответила. Вместо ответа она сказала:
— Ортенс плакала, когда рассказывала мне о своей матери. И еще сильнее плакала, рассказывая об отце. Она говорила о предательстве, я полагаю, это глупо. Невозможно хранить верность умершей.
— Ее расстроила поспешность этого. “Еще и башмаков не износил”. С похорон сразу на свадьбу. Мне кажется, что это он умер, в самом деле. Я ему позвонил из Нью-Йорка. Он казался чужим человеком. Говорить было не о чем. В голосе его звучало огорчение, что я не являюсь возможным пациентом. Родительство — это, наверное, такая чепуха.
— Кроме тех случаев, — заметила она, всегда готовая, подобно Карло, поразить слушателя какой-то неожиданной истиной, когда речь идет о добровольно выбранных отношениях. Я рада, что Ортенс стала моей дочерью. Нет ничего глупее этой дурацкой английской приставки “в законе”[367]. От нее веет холодом, будто государство вам это навязало. По-итальянски это звучит человечнее — nuora. А вы, разумеется, должны быть сыном, вы ведь ее брат. Но мне кажется, что вам никто не нужен.
— Мне кто-то нужен, — с пылом возразил я, но осекся. — Забудьте об этом. Вам невозможно это представить.
Помолчав, я добавил:
