Когда Эстелла дошла до пятнадцатой, кажется, молитвы, на сцену вышел Томми Туми во фраке, стройный и элегантный; публика горячо зааплодировала. Публике было известно, что у него сегодня свадьба, поскольку о ней было объявлено в “Ивнинг Стэндард”, где была фотография молодоженов, невеста выглядела прекрасной и очень благочестивой. И он, вместо того, чтобы предаваться утехам свадебной ночи, пришел к своей публике. Вот это верность, вот это чувство долга. Томми выглядел прекрасно и улыбался. Он слегка поправился, кашель, следствие врожденной слабости бронхов, отягощенное службой капрала химзащиты в казармах Бойса, был почти незаметен. Хорошо поставленный высокий голос наполнил довольно вульгарную аудиторию мелодией прекрасно пародируемой патрицианской речи. Одной из последних новостей было торговое соглашение между Великобританией и Данией, поэтому Том пересказал историю Гамлета с точки зрения экспортера молочных продуктов. Настоящее имя Гамлета, сказал он, было Хэм Омлет. Злодей Клавдий, его дядюшка был очень тухлым датским яйцом. А Клавдием его прозвали потому, что жена на него клала. “Пусть уж лучше кладет на него, чем на нас,” — говорили его подданные, вот и получилось Клавдиус. Его королеву раньше звали Герт, но она заявила за завтраком во время коронации, что это слишком грубо, и стала Гертрудой. Розенкранц и Гильденстерн были владельцами ломбарда, но потом разорились и стали пешками в лапах короля и королевы. Полоний был импортной колбасой из Польши. У датчан было и своей колбасы в избытке, поэтому Хэм Омлет порезал его на куски за ковром. Офелия гордилась своей гладкой как яйцо кожей и всем предлагала ее потрогать. “Oh, feel'ere”, — говорила она, потому ее так и прозвали. Хэм Омлет потрогал и сказал, что хорошо бы это яичко кокнуть, и тут-то его и подловили и началась долгая помолвка. Она была такой долгой, что Офелия сошла с ума и стала петь самые неприличные песенки. Хэм Омлет из-за этого впал в депрессию и помышлял о самоубийстве. Второй закон Датской державы (в которой, как обнаружил Хэм Омлет, что-то сгнило: большую партию яиц собрались отправить в Англию) имел два параграфа — 2A и 2B: 2A гласил, что других людей убивать нельзя, 2B — что нельзя убивать себя. “2B или не 2B” — думал Хэм Омлет. И так далее. Ребячество, конечно, уровень средней школы, но Том этого и не отрицал. Все эти несмешные шутки он сам высмеивал первым. В конце он спел мою старую песенку о любви и Париже, за что и я удостоился своей доли аплодисментов в качестве автора и его брата:
При слове “любовь” он сделал вежливый жест и розоватый прожектор сцены высветил в зале его суженую. Она величественно, как Звезда морей встала под аплодисменты, не выпуская из рук четки. Когда под знаковую музыку Тома (“Эй Томми, так тебя и сяк”, слова старины Реда Киплинга, музыка сэра Чарльза Вильерса Стэнфорда) опустился занавес, зажегся свет в зале и публика пошла толкаться в бар. Вечеринка, состоявшаяся по окончании спектакля наверное была лучшей из всех, что можно было представить в те времена. Пустую сцену натерли мелом, оркестранты уселись на сцене и играли новейшие чарльстоны и фокстроты. Играли и “Черное дно”. Танцы были очень живые, ибо в них участвовало множество профессиональных танцоров, в частности девушки из кордебалета “Палладиума”, выглядевшие теперь куда привлекательнее в коротких юбках и кружевных подвязках, чем в чисто символически прикрывавших наготу полосках во время выступлений. Комедианты разыгрывали сцены из “Отелло” и “Мера за меру”, один совсем престарелый актер, похожий на дантовскую развалину, ранее игравший женские роли, исполнил кекуок. Было много пива, а также виски и шампанского, были и сытные простецкие пироги со свининой с темной толстой коркой. Эрни Каллахэн прочел “Сиротку Анни”, доведя этим чтением до слез сиротку Эстеллу. Но она вскоре справилась со слезами и спела “Аве Мария” Баха-Гуно, спела ужасно, но ей все равно аплодировали, пусть и с профессиональной актерской неискренностью. Том тронул всех нас исполнением последних строф “Эпиталамы” Спенсера. Дик Брэдшоу завел меня за кулисы и сказал, что пришло время сочинить большой патриотический мюзикл. Стране нужно чувство уверенности в себе и в своей Schicksal, а то у всех еще свежа память о всеобщей забастовке, да и торговля в упадке из-за японского демпинга. Полно актеров осталось без работы и дела идут все хуже: за тридцать шиллингов на нос можно заполнить сцену огромной массовкой, даже таким ничтожным деньгам теперь рады. Нужна история четверти века в песнях, смехе и, черт побери, в слезах. “Попросите Ноэла Кауэрда,” — ответил я. Когда дошла очередь до свадебного торта (сахарное изображение “Палладиума”, увенчанное обнявшейся сахарной четой), явился мой старый любовник Вэл.
