Вэл теперь стал любимым пьяным поэтом Сохо, он заметно располнел. Он притащил с собою необычайно миловидного молодого человека в королевской мантии, представив его как короля Богемии в изгнании. У этого молодого человека имелся картонный меч из театрального реквизита в картонных же ножнах. За пять шиллингов или тройную порцию виски он произвел бы любого желающего из числа гостей в рыцари или кавалерственные дамы. Вэл был уже многократно произведен в сэра Валентина. Вэл сразу же узнал Ортенс.
— Сколько лет, сколько зим, дорогой, — произнес он. — Во время той страшной войны, когда мы все сражались за нашу честь, я думал про себя, что вот она, настоящая красота, которая еще расцветет, и я не ошибся. Подумать только, — продолжал он, прищурившись недобро, — что вы и этот мерзкий сорняк могли произрасти из одной и той же почвы. — Он принялся уписывать торт.
— Тебе бы следовало прихватить с собой и твоего приятеля архиепископа, — заметил я. — Королей в изгнании тут навалом.
Я чуть погрыз глазурь торта.
— Для меня твой цинизм не новость, — брызгаясь слюной, ответил Вэл.
Малодушный сентиментальный насмешник. Мой приятель-архиепископ, как ты в своей вульгарной манере обозвал его, умер. Его повалили наземь и били ногами лежащего в луже. Пьяные ирландцы субботней ночью. Ребро сломали. Он заболел воспалением легких и не смог оправиться. — Он проглотил кусок торта.
— Ну что ж, одной афтокефальной церковью меньше, — заметил я. — Все равно их еще много осталось. Да и костюмеров на Черинг-крос роуд полно.
— Он мерзок, не правда ли? — сказал Вэл, обращаясь к Ортенс и зло щурясь мне. — На поверхности, для публики сплошная сентиментальность, а внутри — твердейший камень вместо сердца.
— Вы говорите о моем брате, — сказала Ортенс.
— Да, — ответил Вэл, комично раздув ноздри и сверкая глазами, — именно о нем я говорю, дорогая моя. О смерти любви и о могиле Туми.
— Заткнись о смерти любви, — сказал я.
— Солонина и сентиментальные слюни, — ответил злопамятный Вэл. — Требуха с луком. А-а, вот и Дженни.
Женщина четырех с половиной футов росту в костюме печеночного цвета и надвинутом на самые глаза колпаке, слегка горбатая, примерно моих лет, но с лицом, испещренным глубокими, словно борозды, морщинами, глядела на меня, потягивая неразбавленное виски.
— Это, — представил меня Вэл, — великий Туми. А это его восхитительная сестра.
— О да, восхитительная, — с готовностью воскликнула она. — Дженни Тарльтон, — представилась она, долго не выпуская руку Ортенс, — литературный агент, — пояснила она. — Вэл, возьми и мою порцию. — Она к торту не притронулась.
— Значит это вы продаете стихи Вэла самым выгодным покупателям? — спросил я. — Здорово.
— Стихи, — ответила она, неохотно отпуская руку Ортенс, — возвращаются в театр. У нас готова очень хорошая пьеса в стихах.
— Значит, теперь появятся плохие? — спросил я. — Тарльтон — великая театральная фамилия. Страдавший циррозом Дик Тарльтон[399], ведущий актер слуг Ее величества. Есть даже картина, где он изображен прыгающим с маленьким барабаном. Он ваш предок?
— Никогда о нем не слыхала. Вы не выступили в защиту “Колодца одиночества”.
— Плохая книга.
— Какое значение имеет плоха она или нет?
— Именно об этом я и говорила, — встряла Ортенс. — Речь идет о праве говорить, что хочешь, хорошо или плохо.
— Я не согласен, — ответил я и затем обратился к Вэлу. — Значит, пьеса в стихах, да? Назад, к славе Стивена Филипса[400] и скучным архаичным монологам? Что ты задумал? Эмпедокла? Кира Великого? Тирана Тинтиннабула? — я произнес это все, передразнивая его шепелявость.
— Да-да, как восхитительно вы это выразили, — сказала Дженни Тарльтон, обращаясь к Ортенс. — Право, как вы сказали, говорить, делать. Восхитительно, да.
— А как насчет небольшой фальсификации английской истории? — воодушевившись, спросил я. — Архиепископ, замученный, затраханный до смерти четырьмя мясниками-рыцарями во славу своей гомокефальной церкви.
— Ты настолько ужасен, — снисходительно заметил Вэл, — что тебя невозможно принимать всерьез. Дешевый, отставший от жизни остряк. О Брехте, к примеру, конечно и не слыхал? Засел в своем Париже, а там все уж давно кончилось. Берлин — город будущего, старый ты пердун. Брехт[401]. Мы с Уистаном Оденом были заворожены.
— Кто он?
— Видишь, я же говорил. Все задираешь нос, ищешь в небе розовые конфетные облака для своей жуткой прозы, никогда не принюхиваешься к земле.
— Я полагал, что к земле следует прислушиваться, а не принюхиваться. Извините, — сказал я толкнувшим меня в спину двум танцующим.
— Нужно быть, по крайней мере, честным, — говорила Ортенс.
— Я целиком и полностью согласна с вами. Как же без честности? Мы должны отстаивать наши взгляды, верно, восхитительно.
Я уловил слегка заплетающуюся речь Эстеллы, говорящей кому-то:
— Как жаль, что я не ценила девственности пока была девственной. Но мы целомудренны, знаете ли, в нас много целомудрия. Я обожаю целомудрие.
— Хороша из нее жена, — заметил Вэл. — Не делай ей бо-бо. По крайней мере, до тех пор пока все это дерьмо из нее не выйдет.
