— Ортенс, — сказала она, — заботилась обо мне в тяжелые времена, да и сейчас, когда времена улучшились, продолжает обо мне заботиться.
Она посмотрела на мою сестру с такой горячей любовью, такого взгляда никогда не увидишь у белой женщины, воспитанной в давней традиции европейской неискренности. Любовь источали и ее влажные от чая лиловые губы, и огромные глаза, и широкие ноздри. Сложные чувства кольнули меня. Было очевидно, что они спали вместе. Я представил их извивающихся в любовном экстазе на красных простынях и ощутил острую эстетическую радость, почти как от воображаемого инцеста. Во всякой красоте есть какая-то загадка или что-то запретное. На самом деле, моя более чем братская любовь к Ортенс была освящена этим видением. Ну и, конечно, ревность тоже. Было и чувство бессильной ярости, но очень приглушенное.
— Ваша комната полностью готова для вас, Кен, — сказала Дороти. — Я надеюсь, что вы останетесь надолго.
— Увы, должен послезавтра лететь в Лос-Анджелес. Ну и, в общем не хотел вас стеснять. Я снял номер в “Алгонкине”.
— Но почему-у-у? — с обидчивой оперной интонацией удивилась Дороти. — Это ведь ваша квартира.
— Ваша, ваша. Куда прикажете повести вас обедать?
— Мы не пойдем никуда обедать, — быстро ответила Ортенс. Ну да. Выслушивать идиотские реплики пьяниц, орущих “йо-хо-хо” при виде ее пиратской повязки.
Кроме того, тебе еще надо увидеть Энн. Миссис Бреслоу. И профессора. Дот купила большую индейку. Со всем что к ней полагается. Как на День Благодарения. — При этих словах она судорожно глотнула, но Дороти тут же пришла ей на помощь:
— Нам ведь за многое можно выразить благодарность, правда? Война кончилась, мы все живы, семьи больше не разлучены. Правильно, День Благодарения, почему бы и нет?
— Кажется, мне надо выпить, — сказала Ортенс.
— О, милая, нет! — Я понял, что этот тревожный вскрик раздавался регулярно, стал уже почти ритуалом. — Разве чай — не напиток, такой хороший крепкий, полный тонизирующего теина? — Это звучало как отчаянная пародия какой-то елейной радиорекламы. — Ну хоть часок потерпи, ладно? Как только я разделаюсь с индейкой, запихну ее в духовку, мы все сядем в баре и выпьем по стаканчику виски с содовой и со льдом, ладно?
— Только поменьше содовой и льда, — согласилась Ортенс. — Спой нам что-нибудь, Дот. Кен никогда не слышал, как ты поешь.
— Я непременно спою, — ответила Дороти и посмотрела на меня очень выразительно, глазами давая понять: следите за ней, пока я буду сидеть за роялем, не позволяйте ей тайком лезть в бар, она очень ловко умеет это делать. Она поднялась с удивительным изяществом, села за рояль и стала играть блюз, запев:
Она остановилась, улыбнувшись мне, ожидая, что я скажу. Песня была мне знакома, я ее слышал в Берлине в 1935 году.
— Где вы научились такому прекрасному немецкому произношению? — спросил я. Голос у нее был очень сочный, как мясной экстракт, который используют и как афродизиак.
— Я попутешествовала, — ответила Дороти. — Это я подражала Дитрих[573]. А теперь я спою ее вам по-английски.
И она спела ее до конца:
Пока она пела, Ортенс порывалась встать, но я крепко держал ее за руку.
— Вы воспламенили во мне желание снова писать для музыкальной сцены. Я давно уже не писал стихов и книг. Господи Боже мой. — И тут я понял: Клеопатра. — Клеопатра, и вы в главной роли.
— Клеопатра ведь была белой, верно? Гречанкой. А я черная, братец, совсем черная.
— Клеопатра была такой как вы. И к черту исторические факты.
— Пойду-ка я займусь индейкой, — сказала Дороти. — Маленькая добрая Hausfrau[574], вот кто я, правда, милая Ортенс? С некоторым знание французской литературы впридачу.
— Вы замечательная, — сказал я. — В каких ролях вы играли?
Сделав мне насмешливый, а может и чистосердечный реверанс, она ответила:
— Я играла в “Порги и Бесс” в Атланте, но это не совсем мой стиль. Я люблю играть в одиночку, наедине с моим маленьким пианино. Я выступала в ночных клубах. И теперь выступаю, это как раз мое. Пойду, займусь обедом.
И весело пританцовывая, она пошла на кухню, в дверях снова сделав реверанс. Я захлопал ей.
— Все, сейчас выпью, — сказала Ортенс.
— Нет, ты же слышала. Мы все вместе выпьем виски с содовой.
— Мне хочется всего лишь глотка чистого джина. Сейчас же. — Она быстро встала. Я так же быстро ухватил ее, остановив на полпути к бару.
— Пусти меня, черт побери, Кен Туми.
— Много ты пьешь?
— Не твое собачье дело. — Мы стояли в обычной позе пытающейся вырваться женщины и докучливого мужчины.
— Не мое, но явно Дороти. Считай, что я временно ее замещаю.
