— Я слышал, что вы сделали для Якоба Штрелера, сэр. Мы впервые включили Штрелера в наш курс в этом семестре. Вместе с Манном и Гессе. Вы совершили героический поступок.
— В Британии времен войны мой жест не оценили, — ответил я. — А вам за вашу оценку мое сердечное спасибо.
— В кавычках, — вставила Ортенс.
— Возможно вам будет это интересно, сэр, ваше имя попало в список авторов, которых предполагалось включить в курс современной британской прозы наряду с именами Сомерсета Моэма и Комптона Маккензи.
— Я полагаю, что нас всех троих из этого списка выкинули?
— Ну, да, сэр. Заведующий кафедрой профессор Экхарт сказал, что проблема не в читабельности и увлекательности прозы, а в том, за что можно уцепиться критике.
— Величие с изъянами, вы имеете в виду.
— Ну, да, сэр, только у великих можно найти интересные изъяны, практически этими словами Экхарт это и выразил.
— О, но я никогда и не претендовал на величие.
— Я читала одну из ваших книг, дядя Кен, — сказала Энн. К губе у нее прилип кусочек клюквы, похожий на волдырь. — Я была от нее в восторге. Ну там, где девушка влюбляется в мужчину много старше ее.
— У меня много книг на эту тему, — ответил я. — Синдром “Длинноногого дядюшки”.[579]
— Хотите еще индейки, Кен? — спросила Дороти.
Передав ей тарелку, я сказал:
— Не сочтите за лесть, дорогая, я такого не едал шесть лет. Боже, благослови Америку. Боже, благослови вас.
— Боже, благослови всех нас, — продолжила Ортенс. На ней было темно-синее вечернее платье с такого же цвета повязкой на глазнице. Она уже успела уговорить в одиночку полторы бутылки “шамбертена”. Ела она очень мало.
— Крошка Том, — сказала Энн.
— Тим, — поправил Бреслоу, специалист по Диккенсу. — Том должен быть дородным. А Тим — худеньким.
— Тимоти Бреслоу, — произнесла Энн, пробуя, как это звучит.
— Фелиция Бреслоу.
— Натаниел Бреслоу.
— Пенелопа Антигона Персефона Бреслоу.
— О, заткнитесь, — выпалила Ортенс. — Цыплят по осени считают. Молите Бога, чтобы ребенок был в порядке, чтобы его доктор не придушил в родах. В Хиросиме следующее поколение детей будет с тремя ногами и четырьмя руками или вообще без рук, без ног. В “Тайме” об этом пишут. Дети с единственным глазом во лбу. Прямо как маленькие циклоны, или как, черт побери, они называются.
— Циклопы, — поправил профессор. — Я думаю, что большинство из этих опасений преувеличенно.
— В кавычках. Энн слижи, Христа ради, эту штуку с губы. Нет, с другой стороны. Вот так-то лучше.
— Что-то ты сегодня не в духе, мам.
— Пойду принесу десерт, — сказала Дороти, вставая из-за стола. — Энн, твой любимый.
Она вышла.
— Ой, ням-ням-ням. Я знаю какой.
— Обжора, — заметила Ортенс. — Тебе положено есть за двоих, а не за троих. Я все время слежу за тобой, ненасытная утроба.
— Очень британское выражение, — заметил Бреслоу.
— Ну а что неправильного в британских, как это вы назвали, выражениях? Я — британка. Хотите, могу паспорт показать.
Дороти внесла клубничный пирог. Энн по-зулусски зацокала языком.
— Боже мой, красота какая, — благоговейно произнес ее муж. Ортенс обдала пирог дымом сигареты.
— Фу, это противно, мам, — сказала Энн. Я учуял запах не только сигаретного дыма.
— Пойду-ка я выпью бренди, — сказала Ортенс. — Пусть моя ненасытная дочь лакомится вволю.
— Ой, милая, — взмолилась Дороти. Но не стала более возражать, когда Ортенс проскользнула к бару и налила себе в бокал для вина солидную порцию “мартеля”. Энн и ее муж заговорили одновременно. Я слышал, как Бреслоу произнес “Голливуд”, и быстро вставил:
— Они собираются экранизировать несколько моих рассказов, сделать своего рода киноантологию. А я должен буду в интервалах произнести несколько слов. Довольно забавно.
— Довольно забавно, — передразнила Ортенс, подходя к столу и расплескивая коньяк. Она снова обдала пирог струей сигаретного дыма и добавила, — противно, мам. Давай, жри, гурманка. Небось, выродишь бостонский кремовый пирог.
— Это некрасиво. Ты злая. Ведешь себя как настоящая брюзга, мать. Постыдилась бы хоть перед дядей Кеном. — Она явно неохотно отодвинула от себя наполовину недоеденный пирог.
— Ой, милая, кушай, — воскликнула Дороти, — не слушай свою мать. Ты же знаешь, это она так шутит.
— Устала я от ее шуток, Дотти. Я не виновата в том… — Она замолчала, судорожно сглотнула и затем быстро придвинула к себе тарелку.
— В чем, Энн? — спокойно спросила Ортенс.
— О, ты знаешь в чем. — Она угрюмо принялась есть.
— В том, что если бы в телеграмме было другое имя, не случилось бы то, что случилось. — Она повернулась ко мне и добавила, — кавычки. Или следует сказать “воистину”?
— Кавычки, — объяснил Бреслоу, — означают дословную цитату. А “воистину” буквально значит “вправду”.
— Ортенс, сказал я, — прошу тебя.
