И тут со мной случилось то, что не случалось уже давно. Я вдруг почувствовал пустоту на месте сердца. Ноги и левая рука онемели. Я против воли согнулся, как в молитве, и почувствовал, что сейчас плюхнусь физиономией в клубничный пирог, как в комедии. Прежде, чем это случилось, я потерял сознание. Придя в себя, я услышал встревоженные голоса и увидел, как Ортенс осушает бокал коньяка. Дороти салфеткой утирала с меня следы пирога. — Я в порядке, — сказал я, — правда, в самом деле, в порядке.
Но Дороти и Энн понесли меня в постель, Бреслоу по-профессорски неловко околачивался рядом.
— Со мной такое случается иногда, — пытался протестовать я. — Как-будто пробка перегорает. А потом я себя нормально чувствую.
Но они все равно несли меня в постель. От Энн пахло какой-то дрянью, а от Дороти чем-то изысканно парижским. Ортенс в баре наливала себе еще коньяку.
Спальня, как я понял, принадлежала Джону. В ней царила суровость серьезного молодого человека. Час от часу не легче.
— В постель, — приказала Дороти. Она стала раздевать меня до рубашки и трусов.
Это последствия, я знаю. Война. Много всякого.
— Милая Дороти, любовь моя. Я, правда, в порядке. Да я ведь номер снял в “Алгонкине”, — говорил я.
— Ложитесь сейчас же. Простыни чистые, — волнуясь, сказала она.
Простыни были бледно-желтого цвета и пахли лавандой.
— Я сама схожу за вашим багажом. Вы останетесь тут, Кен. Дома. Надеюсь, вам знакомо это слово.
— Дороти, любовь моя, — сказал я и снова отключился. Придя в себя, я почувствовал здоровую усталость.
— Я посплю немного, — сказал я. Все же в постели лучше. Поспать. Дороти поцеловала мой лоб сухими и холодными полными губами. Энн, поколебавшись, чмокнула меня в щеку своими тонкими и мокрыми губами. Воздух из кондиционера медленно высушил след ее поцелуя. Я снова забылся.
Проснувшись, я увидел, что тусклая лампа на столе, где лежали книги Джона, подпираемые статуэткой бодающегося бизона из красного дерева, горит. Лампа была накрыта простым пергаментным абажуром, расписанным буквами имени “Джон” разного размера и в причудливом порядке. Ортенс сидела у кровати в светло-вишневом халате, курила и смотрела на меня.
— О Боже, — сказал я, — ты ее сняла.
— Ты же говорил, что хочешь увидеть, что под ней.
Кольца дыма вились вокруг пустой глазницы в рубцах прежде, чем исчезнуть в вытяжке кондиционера. Парика на ней не было: седеющие светло-медовые волосы еще не отросли после больницы. Уродство было явным, но затененным. Она подвинула голову ближе к лампе. — Ужасно, правда? — она присела на край постели. — Ну, погляди же хорошенько.
Охваченный жалостью и любовью, я приподнялся и поцеловал ее пустую глазницу. Я обнял ее, она напружинилась от моего объятия. Я все прижимался губами к пустой глазнице; трепета ресниц не было.
— Приляг со мной, — сказал я, — хоть ненадолго, — говорил я ее изуродованной щеке в рубцах. — Приляг. Позволь мне обнять тебя.
— Что это? — удивилась она и резким голосом спросила. — Пытаешься стать нормальным? С помощью другого извращения? Дот будет весьма шокирована.
— Воистину, — ответил я, — ибо может понять эту сцену в якобитском смысле. Дай-ка мне сигарету. — Нежное настроение так и не прошло. Она вынула смятую пачку сигарет из кармана халата и даже дала мне прикурить от ее простой старой зажигалки “зиппо”.
— О чем это ты?
— Да так, вспомнил Монте-Карло и двадцатые годы и великого импотента сексолога Хэвлока Эллиса. Он что-то такое говорил о происхождении гомосексуальности. А потом за соседним столиком в “Отель де Пари” говорил о пьесе Джона Форда, где описан инцест. Якобитских времен. Ты помнишь тот день? Это было, когда решалось твое замужество.
— Не помню.
— Да и незачем тебе это вспоминать. Я тогда беспокоился из-за своей гомосексуальности. Мы все хотели тогда быть как все. Да еще была церковь и бедная мать. А потом я открыл то, что мне казалось преодолением. В Малайе. Карло сказал, что я был призван любить Христа. Святая семейка. Том и вправду был святым, я не сомневаюсь в этом. Карло тебя считает ангелом.
— Почему это, о чем бы мы ни говорили, всегда встревает этот проклятый Карло?
— За что ты его ненавидишь?
— Он — вредитель.
— Он является таковым в роли князя церкви и громогласного глашатая ее разнообразных посланий? Приляг со мной. Когда мне было пятнадцать, а тебе — шесть, ты ведь всегда это делала.
— Тогда я была невинной.
— А теперь у тебя открылись глаза. Ой, прости, что за дурацкая, жестокая и неподходящая фраза.
— Ладно, ладно, ладно тебе. Дот вчера сказала, что мне следует держать глаза начеку, не помню уж по какому поводу. Она даже не заметила. Карло — вредитель, говорю тебе. Он стоит за невинность. Будь его воля, он бы положил шестилетнего ребенка в постель к сексуальному маньяку и поклялся бы что сексуальной мании не существует. Никто не смеет больше изображать невинность. Его церковь мне чужая.
— А какая же церковь твоя?
— Какая-нибудь способная объяснить, почему мы вынуждены страдать. Нет никакого торжествующего Христа. Христос никогда не воскресал из мертвых.
