— Лондон — неплохой город, — мудро заметил МакКрири, — надо только места знать. Всего полно. Вон и яйца настоящие нашлись, и ветчина. Пошел я с этим маленьким темным типом, сказал, что он — литовец, привел он меня в какой-то гараж. А там всего полно. Очень ему доллары нужны, этому типу. Я вам говорю, тут все достать можно.
— Леди Блумфилд, — сказал Майер, — вы когда-нибудь слышали о такой, мистер Туми? Замечательная девушка.
И тут вышел Джон, взлохмаченный, зевающий так, что челюсть чуть не трещала. Он безмолвно выпил кофе. Джон Кэмпион, на роду ему написано стать мучеником.
Поехать в Нью-Йорк мне разрешили только после победы над Японией. Студия Уорнер Бразерз в Бербанке в лице своего представителя по имени Базз Дрэгон решила поставить три или четыре короткометражных фильма по моим рассказам, объединив их в один фильм под названием “Тройка” или “Четверка” или что-то в этом роде в зависимости от числа, предложив мне не только написать сценарий, но и соединить рассказы, вставив короткие связки из нескольких подходящих слов. В Британии сменилось правительство. Старую шайку во главе с Черчиллем отправили в отставку. Новый мир был для рабочих и я, как я сам громко заявлял в коридорах бюрократии, был одним из них. Я имел право поехать в Штаты зарабатывать доллары, как и многие другие в те времена. Новый мир был также миром атомной бомбы, и перспектива того, что довольно скоро все взорвется, подействовала успокаивающе на тех чиновников, которые в противном случае принципиально возражали бы против того, чтобы выдать мне новый паспорт и американскую визу и позволить мне сесть на пароход “Аквитания”, отплывающий в Нью-Йорк из Ливерпуля.
На корабле было полно солдатских невест. Был там и архиепископ Йорка, бывший епископ Гибралтара, а затем Бомбея. Он почти не изменился. Худой, моложавый, густая серебряная шевелюра выглядит скорее как у крашеного блондина, чем у седовласого старца; он радостно приветствовал меня в баре и сказал:
— Я полагаю, вы первым узнали эту новость?
— Какую?
— В Милане новый архиепископ.
— А-а.
— Сегодня утром сообщили по радио. В обеденной зале этой скверной грязной гостиницы было радио. Почему здесь кругом такая грязь, черт побери? Полюбуйтесь на это чудовищное здание Ливера. Да, новость, конечно, не столь важная, как подсчет жертв в Хиросиме и Нагасаки, да и слегка раздутая. Епископ Кампанати, могучий борец за свободу, любитель сигар, плевавший на фашистов и нацистов. Понятное дело, очень популярный кандидат. Я полагаю, к следующей консистории получит красную шляпу.
— Я, пожалуй, пойду в радиорубку. Пошлю ему поздравительную телеграмму. Кстати, как вы поживаете?
— Как я?
— Все еще не можете вспомнить афанасьевский символ веры?
— Ну и память у вас, Туми. Это ведь было лет двадцать тому назад. Да, много всякого случилось с тех пор. До чего хороши, правда?
Он имел в виду солдатских невест в нейлоновых чулках, жующих жвачку. — Одна из функций войны — поощрение экзогамии. Неисповедимы пути природы. Вы в Штаты едете лекции читать или по киношным делам?
— По киношным.
— А я еду на международную конференцию в Вашингтон. По вопросу о контроле рождаемости. А эти очаровательно вульгарные создания едут служить естественному приросту. Их утробы уже во всю заняты производством послевоенного поколения. Вон, гляньте на эту, на шестом месяце, никак не меньше. Не вовремя затеяли они эту конференцию, только подумайте как в последние годы поработали мальтузианские силы. Миллионы погибших, десятки миллионов. — Он сиял улыбкой.
В кармане моего твидового пиджака лежало карманное издание “Уолдена” Торо[569]. Я вынул ее, полистал и сказал: “Послушайте вот это”:
На пути к моему дому лежала дохлая лошадь, и я иногда далеко обходил это место; но я видел в ней доказательство неистребимого аппетита и несокрушимого здоровья Природы, и это меня утешало. Меня радует, что Природа настолько богата жизнью, что может жертвовать мириадами живых существ и дает им истреблять друг друга: сколько нежных созданий она преспокойно перемалывает в своих жерновах — головастиков, проглоченных цаплями, черепах и жаб, раздавленных на дорогах; бывает даже, что проливается дождь из живых существ.
Улыбка сошла с лица архиепископа.
— Дождь из живых существ, а? Неистребимый аппетит и какое-то там здоровье. Хм. Слишком уж здоровое пищеварение было у этого Торо, мне кажется. Кстати, коль уж речь зашла о дожде из плоти и крови, я слышал, что вы пишете большую книгу о концентрационных лагерях.
— Это была идея Черчилля. Но теперь мне нет нужды беспокоиться. Старого ублюдка отправили в отставку.
— Слыхал я, что он все время плачет из-за неблагодарности британского народа. Эмоциональная лабильность, Туми, очень неприятная вещь.
— Отныне, — с неожиданной для самого себя злостью произнес я, — буду писать только для себя. Помните ту книгу о новом христианстве, которую меня заставили силой написать? Вы ведь в ней тоже заливались соловьем, а Карло отвечал кваканьем.
— Великое слияние, — ответил он с большой искренностью, — мы на пути к нему, Туми.
