— Сестра Гертруда в школе любила цитировать нам “Die Meistersinger”. Ганса Сакса[580], знаешь ли: “Wir sind ein wenig frei”. Немножко свободны. Я сейчас свободна пойти лечь в постель и найти в ней Дот. Но никогда не прощу великому вечному борову, если он вздумает отнять ее у меня и растворить ее в воздухе.
Она наклонилась ко мне и горячо поцеловала меня в губы. Затем она ушла. Спать я не мог. Уже близился рассвет. Среди книг Джона я нашел томик Анатоля Франса. На фронтисписе была дарственная надпись Дороти Алтеи Пемброк — аристократическое имя, как и все имена рабов. Рассказ был о святом Николае и о том, как он воскресил трех юных писцов, засоленных в бочке хозяином трактира. Он их усыновил и воспитал в святом духе, но все они вели себя как последние негодяи. Один даже оклеветал его перед Ватиканом, обвинив во всевозможных вымышленных грехах. Святой Николай признал величие Бога, но с трудом мог поверить в его благость. Иисус Христос, разумеется, совсем другое дело.
Это случилось примерно за год до того, как Ральф Пемброк поступил ко мне на службу или я к нему, или мы оба друг к другу. Когда я теперь вспоминаю о том, как лежал с ним в постели одним воскресным утром в номере гостиницы “Беверли Уилшир”, меня сразу начинают одолевать сомнения, было ли это началом или концом наших отношений. Как и во всех отношениях, случавшимися у меня в среднем и преклонном возрасте с молодыми людьми, номинально или на самом деле служившими моими секретарями, едва ощутимое предвкушение предстоящего разрыва ощущалось даже в самый ранний полный энтузиазма период. В свои шестьдесят с лишним я чувствовал себя забронзовевшим, худым, подтянутым, но довольно изношенным. Сексуальный импульс, как известно моим сверстникам, не умирает с годами: он лишь случается реже, но уж когда случается, мало уступает в ярости тому, что случался в юные годы. Он требует, однако красоты и юности, что подразумевает определенную однобокость отношений, ибо какая же красота и юность, не считая случаев геронтофилии, прельстится ответной страстью к морщинам и седине? Воистину, по мере приближения старческих недомоганий я более нуждался в обществе, чем в сексе, но в отличие от нормального брака не в обществе человека моего поколения. Я хотел общества с намеком на сексуальное возбуждение, то есть на живое электричество прикосновения, объятий, любовные слова, дыхание и тепло юного ладного тела по ночам рядом с собой. Я был благодарен за дополнительный дар интеллектуального общения, обостренный сравнительной неопытностью. Скажем так: в то майское калифорнийское утро, конец отношений был ближе, чем их начало, но слова, описывающие их, скажем так, более подходят к началу, чем к концу. Я был в своей желтой пижаме, Ральф лежал обнаженным. Он был красив красотой присущей лишь людям его расы, в особенности тем, кто вкусил благ американской цивилизации, но спокойствие этих расслабленных мускулов и роскошный блеск удивительной кожи резко контрастировал с выражением лица, приобретшего черты беспокойства, присущего белому человеку: нахмуренный лоб, капризное выражение губ, бегающие беспокойные несчастные глаза. Как вот теперь.
— Я отказываюсь, дражайший Ральф, говорить вещи, которых нет, — сказал я. Это была фраза Свифта, которую мы оба любили. Ральф любил лошадей, видя в них благородство присущее, как он верил, его народу в его природной обители. Несколько лет тому назад я с удовольствием наблюдал, как он обучается мастерству верховой езды в школе возле Ситгеса. Он достиг умения в такой степени сливался с лошадью в единое целое, какого я не видел даже у профессиональных жокеев. Он называл лошадей гуигнгнмами и разговаривал с ними, издавая фырканье и ржание. Он даже смог использовать свои навыки наездника в голливудских вестернах, пока я работал над сценарием для мультипликационной версии “Пищи богов” по роману Г. Дж. Уэллса. Он в этих съемках играл предводителя воинственной кавалькады, хотя крупным планом его и не снимали из-за неподходящего цвета кожи. У гуигнгнмов, как вы помните, в языке не было слова “ложь”.
— Это о том, что важно, — сказал Ральф. — Ну и что же, что стихи хромые и ритм кособокий и это, как ты говоришь, вторично?
Дрожь в его голосе передавалась всему телу, лежавшему на постели, наверное, через пружины матраса. Речь его была столь же пронзительной, сколь пение его сестры. Наверное, ничто не звучит прекраснее в Северной Америке, чем речь образованного чернокожего.
— Нет, дражайший Ральф, нет и еще раз нет. Если хочешь писать памфлет с жестокой полемикой, пиши пожалуйста. Поведай миру о страданиях американского негра, но не пытайся называть это искусством. Потому что у тебя ничего не получится, знаешь ли.
— Слово “негр” нам не нравится. Мы предпочитаем слово “черный”.
— Кому это — нам?
— Черным.
