— Если так, то ты — не христианка. Воскресение из мертвых — краеугольный камень. Думается мне, что ты вычитала это у кого-то. Или услышала от кого-то.
— От Дот. Отец Дот был проповедником. Где-то в Джорджии. Один из старых фанатиков библии. Он и Дот напичкал библией. И ее младшего брата Ральфа, так что тот едва не свихнулся. Дот через всю эту религию прошла, не повредившись в уме. Очень скептично настроена по поводу пирожка на небесах. Она со мной согласна. Вернее, я с ней, я полагаю. Все дело в страдании.
— Дороти не производит впечатления страдалицы, — и тут я понял, что неправ. — Нет, за тебя она страдает.
— Я брошу пить, правда, брошу. Это лишь временно.
Именно так Дороти мне и сказала. — Она и о других вещах страдает. Кто, черт побери, может облегчить страдания в наши дни? И они ведь только начались, страдания-то. Немцы попытались уничтожить целую расу. А теперь найден способ сделать это куда быстрее, чем с помощью газовых печей. Кто же враг? Нет другого врага, кроме великого дрянного отца, до которого не доберешься. Ну да, Христос был его сыном. Можно с уверенностью сказать это хотя бы по тому, как он с ним обошелся. Земля обетованная за Иорданом. Отец Дот, когда ку-клукс-клановцы лупцевали его кнутами, верил в нее пуще прежнего. Если мы настрадаемся в полную меру, нам милостиво дозволят спокойно уснуть. Хоть это Христос смог выцарапать у своего отца.
— Ты говоришь несуразицы, дорогая.
— Куда меньшие, чем Карло. Страшно впасть в руки Бога живого. Или как это там говориться. А Карло здоровается с Богом за ручку. Невинное дитя, пытающееся играть с тигром. Пари могу держать, что я куда больше, чем Карло верю в то, что свершается у алтаря. Христа я понимаю, со стоном, но говорю, что я с ним. С изобретателем любви.
— Дороти посещает с тобой мессу?
— О нет, римская церковь для нее остается вавилонской блудницей. Она — баптистка в глубине души. Страдание и любовь. Всегда утешается страхом потери. Как и все мы, я думаю. Пойду-ка я к ней. Она тянет ко мне руки во сне и, если меня рядом нет, она плачет. Думает, что я ушла навсегда. Но я прихожу обратно, и снова все в порядке. Веришь ли, я встала, чтобы принять “алка-сельцер”. Изжога мучает после выпитого. И тут почувствовала угрызения совести и пошла навестить брата. В конце-то концов, у него во время обеда, похоже, случился сердечный приступ, а я пила себе и в ус не дула.
— Ты перед сном эту штуку снимаешь?
— Да. Дот целует ее куда лучше, чем ты. Ее это не пугает. Был же какой-то святой, лизавший язвы прокаженных. Любить можно кого угодно и как угодно. Бог — всего лишь большой профессор биологии. А Христос учил любви. — Помолчав, она спросила. — У тебя сейчас кто-нибудь есть?
— Один, как ветер в поле.
— Хотелось бы мне, чтобы ты сделал что-нибудь для Ральфа. Брата Дот, знаешь ли. Он, всего лишь, ребенок, плод поздней любви, воистину так. Как Иоанн Креститель. Воспитан в баптистской вере, как и Дот, с библией перед каждым застольем, хотя и жили они впроголодь. Ему около двадцати пяти. Читает. Пытается писать. Хочет стать большим черным Т. С. Элиотом, но таланта у него нет. Он не настолько глуп, чтобы винить в этом белых угнетателей. Он тебе подойдет в качестве компаньона-секретаря. Любит путешествовать.
— Он много рассуждает о белых угнетателях?
— Тут еще вопрос, кто является настоящим угнетенным меньшинством. Его друзья по несчастью, насколько мне известно, бывают всякого цвета: черного, коричневого, белого, желтого, серо-буро-малинового. Копы обзывают его гребаным педиком прежде, чем гребаным ниггером. Понял, о чем я?
— Где он теперь?
— Бросил затею по организации театра для меньшинств, как он это называет, в Браунсвилле. Это в Бруклине, грязной кишащей тварями дыре под громким именем боро. Есть там какой-то заброшенный магазин, который он пытался приспособить под театр. Да мало кому хочется смотреть пьесы про страдания черных, коричневых и серо-буро-малиновых педиков. Все что им требуется, так это джин. Некоторые даже хотят работать. А сейчас Ральф засел с каким-то другом в какой-то квартире, пытается сочинять своего рода педерастическую версию “Бесплодной земли”. С ним все в порядке. Мы по воскресеньям кормим его сытным обедом.
— Я подумаю об этом. Если он похож на Дороти, он должен быть хорошим.
— Дот взяла такси и привезла твои вещи. Она их тихонько, как мышка, распаковала. Все твои вещи тут, в гардеробе. Бритвенные принадлежности в ванной. Дот — она такая.
— Я бы очень хотел у вас остаться.
— Приезжай, когда закончишь эту дурацкую работу в Голливуде.
— Ты правда этого хочешь?
— А заодно узнай, как там поживает Доменико со своей четвертой или пятой женой. Женское любопытство. О, я знаю, что остервенело кидаюсь на людей, но это лишь внешне. Я никого ни в чем не виню, на самом деле. Все обвинения всего мира имеют один адрес.
— Значит, никто из нас не свободен?
