Ральф и я в то время более или менее обосновались в Барселоне, в большой квартире неподалеку от Готического квартала. Почему в Испании, вернее, в Каталонии, которая не совсем Испания? Потому, что умеренный фашизм в те времена казался предпочтительнее грабительского социализма. Ну и из-за архитектуры Гауди и кухни “Лос Караколес”. На Ральфа тут сперва недовольно бормотали и даже иногда плевали, принимая его за мавра, но затем, когда его признали за американца, он тут освоился. Даже с удовольствием выучил каталанский, как позже восточно-африканский диалект ома. Но, на самом деле, мы за пределами Каталонии находились чаще, чем в ней. Меня приглашали на литературные конференции в такие города, как Хельсинки, Стокгольм, Рио-де-Жанейро, хотя конференции эти были скорее политическими, чем литературными.
Я поддавался искушению стать писателем — международной фигурой, то есть тем, кто больше болтает, чем пишет. Питался я накопленным до войны литературным жирком: никакой срочности в написании новых книг и пьес не было. Появилось новое средство для распространения недопеченных идей и представления публике хорошо известных персон — телевидение. Моя персона пришлась немного по вкусу телеаудитории. Черты ее были узнаваемы и легко передразниваемы карикатуристами: сигарета в мундштуке “Данхилл”, которой я изящно помахивал, как королева Анна веером, костюмы, купленные на Сэвил-роу, чей консервативный покрой контрастировал с шелковой рубашкой с открытым воротом из Куала-Лумпура или кремовым свитером, острый изношенный профиль, который нравился телеоператорам, легкая шепелявость, догматические заявления по поводу нравов послевоенного мира, изредка — агрессивный тон.
Я был знаком не только англоязычным телезрителям, но и французским зрителям. Я вполне легко сменял явно британскую чопорность на жестикуляцию и язык понятные французам. Скоро и немцы увидят меня на своих экранах и услышат мой лай.
Кроме того у меня было полно работы в Голливуде. “Пища богов” так и не вышла на экран, как не вышел на него и задуманный мюзикл о жизни Шекспира под названием “Уилл!”, как не вышел и колоссальный “На марше” и еще целый ряд замыслов, в которые я был вовлечен; тем не менее мне платили и даже переплачивали, оплачивая мой постой вместе с моим компаньоном-секретарем в “Ридженси” в номерах с бесчисленными телефонами. В одно воскресное утро в “Беверли Уилшир” я проснулся, удовлетворенно подумав, что работа над “Пищей богов” в целом завершена. Было забавно думать о мультипликационном изображении викторианской Британии и сокращать диалоги Уэллса до нескольких междометий. На следующий день, в понедельник, я должен был вылететь из Лос-Анджелеса читать лекцию в одном колледже в Индиане, пока переписчики глодали и кромсали мой окончательный вариант сценария. В этом колледже, носящем имя его основателя Освальда Уисбека, мой племянник Джон Кэмпион был профессором быстро растущей кафедры антропологии.
— Я ухожу, — сказал Ральф, прикончив свой стейк с яичницей и запив их квартой кофе. Я сидел в своем зелено-золотом халате, курил и дружелюбно глядел на него. Он был одет в серый костюм слегка военного покроя, на ногах светло-коричневые туфли “Гуччи”, под костюмом темно-синяя шелковая рубашка застегнутая до самого горла и украшенная рукой Фатьмы на серебряной цепочке. Я платил ему жалование, которого он вряд ли заслуживал, одевал его, оберегал и любил.
— Скопилось много писем, которые необходимо просмотреть, — сказал я. — Когда ты вернешься поздно вечером после твоей встречи с Нэтом Ферганой-младшим и его друзьями, ты будешь слишком уставшим, чтобы заняться ими. Завтра и послезавтра меня здесь не будет, так что некому будет заставить тебя работать. Я не жалуюсь. Я лишь говорю, что есть много работы.
— Да, конесно, — ответил он, передразнивая мою шепелявость, — но дазе рабам дано право отдыхать по воскресеньям.
— Еще одна вещь, и пожалуйста, не сочти это за обвинение. То есть, я тебя ни в чем не обвиняю. Наверное, мне следует винить свою собственную рассеянность и беспечную глупость. Ты всегда говоришь мне не носить с собою много наличности, но я ничего не могу с этим поделать. Я ведь родился в те времена, когда наличные всегда носили с собой и только ими и расплачивались.
— Да ладно, Кен, о чем ты? — сказал он, нетерпеливо глядя на часы.
— Была у меня тысяча долларов в сотенных бумажках. Я их держал во внутреннем кармане замшевого пиджака. А сейчас после душа посмотрел, а их там нет. Управляющим жаловаться бесполезно, они же предупредили в письменном виде о том, что ценные вещи хранить в номерах опасно. Если пожалуюсь на мексиканскую прислугу, можно и нож в пузо получить. Я лишь надеюсь на то, что ты взял деньги для моей же безопасности и чтобы преподать мне урок или что-то безобидное в этом роде. Мне эти деньги не жизненно необходимы, я полагаю. Но ненавижу, когда меня грабят. Скажи мне, что я не ограблен.
