Мне необходимо было заняться своими делами. Тем не менее я написал Карло длинное соболезнующее письмо в управляемый монахинями санаторий в Белладжо на озере Комо, куда его отправили на поправку. Ответа я не получил. Я путешествовал, старел и, хотя теперь весь мир знал о моей гомосексуальности, вернулся к привычному одиночеству. В начале октября 1958 года Карло, которому врачи разрешили вернуться к своим обязанностям, пусть и в сильно облегченном виде, прислал мне телеграмму. В ней мне приказывалось провести с ним день в “Отель де Пари” в Монте-Карло. Его секретарь все устроит. Я готов был ослушаться приказа, поскольку уже был приглашен Его величеством королем Марокко на банкет и прием, устроенные в честь государственного секретаря США в Рабате. Но любопытство, стыд и даже чувство привязанности возобладали. Я полетел в Барселону, а оттуда — в Ниццу. Я ехал в такси по Корниш. Море было спокойное, небеса чисты, воздух ласкающий. В гостинице мне сообщили, что их преосвященство уже прибыли. Меня проводили в мою комнату, а затем в его апартаменты.
Карло было уже за семьдесят, он был благородно жирен, восхитительно безобразен и выглядел явно выздоровевшим. Одет он был в красную сутану согласно своему сану. Как я понял, он приехал один. Он предложил мне виски, редкий сорт “Старой смерти”.
— Мне сообщили, что казино забронировали какие-то приезжие нефтяные шейхи, — сказал он. — Я этого не понимаю. Вы что же, неверных уважаете больше, чем князя вашей собственной церкви? Тогда они позвонили и сообщили мне, что Его высочество Хуссейн ибн Аль-Хаджи Юсуф или как-то так почтет за высокую честь, если вы составите ему компанию. Значит, так. Сперва сыграем. А затем пообедаем. Тебя это устраивает?
— Сколько лет прошло с тех пор как мы здесь были? Сорок?
— Сорок. Тогда нас было трое.
— Да, трое. — Я почувствовал, что третье имя упоминать не следует, на нем лежит табу. — Как ты себя чувствуешь, Карло?
— Неплохо. Ты понимаешь, что близится момент истины?
— Ты имеешь в виду скорую смерть в Риме?
— Да, да, да. Помнишь, как перед войной в Монете мы говорили о греческой трагедии? Я вот только не помню, дошли ли мы до обсуждения термина “гордыня”.
— По-моему, нет.
— Выпей еще виски. — Он разглядывал меня, сидя в бархатном кресле. — Наливай сам, сколько хочешь. Ты худой. И старый. Сколько тебе лет?
— Шестьдесят восемь.
— Старый, а к тому, о чем я говорил, так и не пришел. — Он говорил загадками.
Откровения так и не было.
— Откровений человеческой низости было в избытке.
— Человеческого гадства, — неожиданно шутливым тоном заметил он. — Ползучей низости. Ты знаешь отчего я заболел?
— Я догадываюсь…
— Многие так считали. На самом деле это было изнурение самой тяжкой битвы за всю мою карьеру. — Его английский теперь звучал с куда более заметным британским акцентом, чем когда-либо прежде. Он теперь напоминал интонациями голос бывшего архиепископа Йоркского, хотя в отличие от последнего был не гортанным, а шел из живота. — В одной бедной семье в Новаре был ребенок буквально истыканный как сыр адскими созданиями. Только уймешь или утихомиришь одно из них, как на его место тут же приходит другое. У них были обычные дурацкие клички — Попо, Кадзо или Строндзетто[626]. Обычное дурацкое мелкое богохульство. Потом в один прекрасный день они все вдруг смолкли, как будто услышали в коридоре приближающиеся шаги своего строгого начальника. Я тоже стал ждать и вскоре услышал интонации настоящего хозяина. Очень начитан, знает множество языков, вежлив. Он цитировал проклятую статью с большой точностью. Он со скучающим видом проделал несколько фокусов по вызыванию духов. Он выключил электричество, а затем снова включил его, показав мне на потолке своего рода фильм о моей прежней жизни, сопровождаемый скверными запахами, за которые он извинился, сменив их затем запахами нашего сада в Горгонзоле. Он очень благочестиво читал слова обычной мессы и одновременно пожирал тело ребенка, на чьем лице застыла своего рода комическая улыбка.
— Пожирал?
— Конечности его на глазах истончались, а живот надувался как пузырь, я знал, что он вот-вот лопнет, как у отравленной собаки. Я почувствовал собственное бессилие. Он знал римский ритуал куда лучше меня. Напряжение страшно изнурило меня, к тому же я тогда постился. Напряжение длилось много дней, прерываясь лишь несколькими часами отдыха. Я не использовал обычный порядок экзорцизма. Я лишь молился, молился и потерпел поражение. Он произнес “vale sancte pater”[627] и сломал ребенку шею. Как кролику. Неудивительно, что я заболел.
— Он говорил по-латыни?
— По-латыни. А затем лишь хрустнула шея несчастного ребенка и наступила тишина.
— Только к одному человеку обращаются словами “Святой отец”. Может ли дьявол говорить правду?
— Отец лжи? — Он сильно пожал плечами. — Если он всегда лжет, значит должен когда-то говорить и правду. Но дело в том, что он не всегда лжет, и именно поэтому он есть великий лжец. — Помолчав, он добавил. — Гордыня, гордыня. Ну что, пошли играть?
