— Никого больше обманывать нет нужды. Она много бредила перед смертью. Мать-настоятельница, говорящая в потолок о грехах плоти. Она плакала.
— Она не совершила никаких плотских грехов.
— Потому, наверное, и плакала. Ты ничего не ешь.
— У меня почти пропал аппетит. Я знаю, что во время конклава кормят самой скверной пищей. Длительность конклава измеряется скверностью кухни.
Телячьи почки на вертеле. Карло с одобрением глядел как их поливают горящим коньяком.
— В аду мы едим, — сказал он. — А в раю нас едят. Кто это сказал?
— Не знаю. По-моему, очень глупый афоризм. — Он кивнул, как будто вычеркивая его из книжки своих изречений. — Как ты думаешь, выберут тебя?
— Избранный, — ответил он, жуя почку, — должен выказать великое смирение и объявить себя недостойным святого бремени. Выбирает Святой дух. Но выбирает он из числа грешных людей. Может быть я и не достоин, но мне необходимо многое сделать. Это гордыня или нет?
— Ты хочешь сказать, что собираешься хорошенько проветрить церковь. Святой дух ведь появляется в виде ветра, не так ли? Люди грешны. У тебя есть враги.
— О, у всех есть враги. К счастью, враги разобщены по многим причинам. Они не составляют единой армии, бряцающей доспехами в едином ритме. У меня есть враги капиталисты, но есть и враги марксисты. Одухотворить “Коммунистический манифест” — это же для них немыслимо. Объединение церквей. Перевод литургии на живые языки. Те, кто не хотят новшеств в одних областях, готовы принять их в других. Враги нейтрализуют друг друга. А вот, возможно, куда лучшей вещью является отсутствие друзей.
— Что ты имеешь в виду?
Он молчал, пока не принесли десерт: чернослив в ликере и безе с “шантийи”. Он так и не ответил на мой вопрос.
— Времени, — сказал он вместо этого, — осталось немного. Врачам не нравится состояние моих артерий. Я должен соблюдать диету. Если бы мне дали еще лет пять, даже четыре…
— А почему ты сказал, что лучше не иметь друзей?
— Ни друзей. Ни братьев, ни сестер, ни отца, ни матери. Как Эдип, помнишь? — Он выплюнул косточку от чернослива на ложку. — Если Бог может смириться с одиночеством, то и слуга его сможет. Не хочу никого из вас.
— Повтори это.
— Я вас не хочу. Вы — помеха. Ты это можешь понять? Я выбираю одиночество. Что бы ни случилось, в Милан я не вернусь. Если Святой дух отвергнет меня, приму схиму. Если не стану высшим, пусть стану низшим. Но в любом случае — одиночество.
— Значит, это — прощальная трапеза. Обряд отвержения. А было время, когда ты называл меня братом.
— Бог избавил меня от братьев.
— И от сестер?
— Я не хочу вас. Никого из вас.
Я безнадежно глядел на него, пока он ел свой десерт с “шантийи”. На губах у него остались белые следы десерта.
— Ну что ж тогда, — глупо произнес я. — Nunc dimittis[639]. Могу я пожелать тебе, нет не удачи, это не подходит, так ведь? Удача — это только для казино. — Я аккуратно сложил свою салфетку. Я встал и произнес:
— Vale, sancte pater.
Кажется, он оскалился, а может быть просто жевал. Тогда я пошел в бар, предоставив ему оплачивать счет.
Зная, как и в прошлый раз, о моих связях с итальянскими прелатами, но в нынешнем случае и об особенной связи с одним из кандидатов в папы, лондонская пресса настаивала на моей поездке в Рим для репортажей о похоронах, конклаве и выборах. Даже из “Таймс” позвонили на следующее утро, когда я уже выписывался из гостиницы. Нет. Ни при каких условиях. Я стар, я устал, мне это не интересно.
