Большие ставки были сделаны на красное и черное, couleur и inverse пока проигнорировали. Банкомет разложил карты двумя рядами, в верхнем ряду черные, в нижнем — красные. Мы с усталым безразличием следили за игрой. Карло курил “Ромео и Джульетту”. В верхнем ряду вышло 37, в нижнем — 32.
— Rouge gagne. — Карло выиграл. Карло продолжал выигрывать.
— Noir-couleur, noir-inverse, rouge-couleur, rouge-inverse. — Он немного проиграл, но гора фишек росла.
— Дьявольское везение, как у нас принято говорить, — заметил шейх Файсал.
— Только дьяволу везение и требуется, — ответил Карло, пополняя копилку своих афоризмов. — Богу в нем нет нужды. Ну что, сделаем перерыв и освежимся? — Мы сделали перерыв.
Мы выпили шампанского и закусили очень красиво сделанными, но совсем не сытными канапе. Шейх Абдул Хадир рассказал по-французски анекдот о Моисее, заблудившемся в пустыне и приведшем народ туда, где не было нефти.
— А есть ли какая-то мистическая связь между Аллахом и нефтью? — спросил Карло. Шейхи вопросом этим были оскорблены, что выразилось в их еще более показной сердечности. Chef de partie подсчитал выигранные Карло фишки и шепотом на ухо назвал ему сумму выигрыша. Карло кивнул и изрек:
— Неправедно нажитые барыши церкви против таких же барышей сынов пророка. Я готов поставить на карту все. Кому из вас, джентльмены, угодно сыграть?
— О какой сумме идет речь? — спросил шейх Файсал. Карло назвал ему сумму. — Это много, очень много. Но не слишком много. Неисчерпаемы богатства земли благословенной Аллахом. А ваша церковь основана на камне небогатом полезными ископаемыми.
— Tu es Petrus, — процитировал Карло, — non petroleum[638]. Можете поставить в десять или двадцать раз больше моего. Если я выиграю, деньги пойдут нищим.
— Нищим христианам, — сказал шейх Файсал.
— Или нищим мусульманам, если хотите. Нищета — сама себе религия.
— Очень хорошо. Прямо сейчас?
Карло допил свой бокал и слегка рыгнул. — Мистер Туми может председательствовать при церемонии.
— Он — христианин.
— Не вполне. — И Карло быстро посмотрел на меня, как мне показалось, с угрозой.
— Давайте лучше попросим monsieur le chef de partie. У него своя собственная религия. Ну и следует с уважением отнестись к его ремеслу.
— Хорошо.
Мы подошли к обычному обитому сукном столу, на котором стояла лампа с абажуром. Карло сел. Шейх Файсал тоже сел. Chef поклонился и тоже сел. Крупье с поклоном принес новую колоду. Chef, священнодействуя, распечатал ее.
— Я ставлю сумму в один миллион шестьсот семьдесят пять тысяч франков, — объявил Карло.
— Для ровного счета я ставлю двадцать шесть миллионов. Туз — высшая карта?
— Воистину.
Колоду стасовали и сняли. Все кроме Карло, попыхивающего сигарой, затаили дыхание. Первым тянул карту шейх Файсал. Он вынул десятку треф. Карло вытянул даму червей.
— Поздравляю вас, Ваше преосвященство. Выпьем за нищих?
— Погодите, — ответил Карло. — Лучшее из трех. Идет?
— Как вам будет угодно.
Карло вытянул тройку пик, шейх — семерку бубей. Колоду снова перетасовали. Шейх вытянул короля червей. Карло вытянул восьмерку той же масти.
— Deo gratias, — прошептал он. И затем, уже громко. — Можем мы все-таки выпить за нищих?
— Как вы уже сказали ранее, Ваше преосвященство, нищих всегда при себе имеем.
Поклоны, поклоны, поклоны. Когда мы переходили площадь, возвращаясь в “Отель де Пари”, я сказал:
— Я заметил, что ты суеверен. Веришь в Schicksal или кисмет, как называют это арабы. Что все это значило?
— Это значило, что я играл в последний раз в жизни. А что касается другого, нет. Мы свободны.
— Я в это больше не верю. Мы не свободны. Мы прокляты.
— Не вполне, как я уже заметил ранее. По крайней мере, христиане. Давай поужинаем.
Поклоны, поклоны, поклоны. Хрусталь и свет. Сорок лет тому назад элегантных леди тут было больше. Простого вида женщина с рыжими волосами жевала, раскрыв рот. На столе ее стояла кока-кола в красивом запотевшем от холода серебряном ведерке. На какое-то время глаза всех сосретодочились на Карло. Он был голоден и и не скрывал этого. Как будто играл роль прелата-сибарита. При свете люстр в стиле belle epoque кардинальский перстень его сверкал как молния, он пил вино с таким наслаждением, словно это в последний раз. “Дом Периньон” к рыбе, “Кортон Блессанд” к мясному, “Бланкетт де Лиму” к десерту.
— Прощальное пиршество, своего рода, — сказал я. — Сперва предстоят похороны, а уж затем — конклав. Какие новости?
— Он завтра умрет. С одних похорон на другие. — Дюжина мясных фрикаделек, затем кровяные колбаски, затем опять страсть к морским гадам, затем щавель.
Я проглотил шестую, последнюю на сегодня устрицу.
— С чьих похорон?
— Сестры. Ты о ее смерти не слыхал. Ну, конечно, где уж тебе было за этим следить. Сестры мой, говорю тебе. Она до самой смерти верила, что мы с ней единокровные. Теперь уже обманывать некого.
— Я с ней говорил по телефону. В день этой адской премьеры. Последними ее словами было, что Доменико, наконец, увидел свет. Поверь мне, моей вины в этом нет.
