— Послушайте, — яростно сказал Бреслоу, — я всегда был прав, говоря о религии. Религия опасна. Вы даже не представляете себе, что они несут по этому своему радио “ГОД”. А тут еще ваш папа приезжает и вещает всем, что все прекрасно и понятно: Бог — тут, дьявол — там, и что дьявол не благоухает розами и убегает с визгом, стоит лишь перекреститься. Я — еврей, и я знаю, как это все непросто. Если Иегова существует, то он — шизофреник. Любящий отец и грязный выродок. Но не думаю, что он существует.
Я поглядел на него и чуть было не сказал: ну вот вы, учите сравнительному литературоведению, большой и тонкой науке полной темных мест и двусмысленностей, а сами оказались в ситуации, напоминающей простую и грубую мелодраму: дочь-подросток родила внебрачного ребенка, жена от стыда за это обезумела, вы сами превратились в скорбящего отца. Бросьте сравнительное литературоведение, оно вам никак не поможет одолеть жизненные горести; прочтите ничтожные книги Кеннета М. Туми, в них — сплошная мелодрама, сплошь — блудные сыновья и дочери, да разбитые сердца родителей. Но вместо этого я сказал:
— Прямо сейчас и позвоню Килдаффу.
Бреслоу рассеянно кивнул, допил виски и вышел, снова погружаясь в ад нью-йоркских улиц и общественного транспорта. Я поднялся в свой маленький номер и позвонил Килдаффу. Он был дома и еще не спал. Он принял мое предложение.
Место, куда я приехал на следующий день было маленьким прибрежным городком под названием Сан-Хайме, почти на полпути между Пьедрас-Бланкас и Санта-Крус. Добрался я туда из Лос-Анджелеса на маленьком двенадцатиместном самолете, принадлежавшем местной авиакомпании, обслуживающей побережье. Название городка произносили по-разному, также как и название Лос-Анджелеса. Пилот называл его Сэн-Джейми, и когда мы сели я не мог удержаться от того, чтобы не сказать самому себе: “Слава те, Господи, долетели. Век не забуду этого полета”. Имея в виду, что обратно лететь нужно только завтра, а не сегодня. Сегодня же предстояло смотреть фильм по-ибсеновски названный “Растлитель юношества”, и тут же на летном поле меня встречал режиссер и продюсер Сидни Лабрик, угрюмый мужчина с черной с проседью бородой, а с ним и тот, кому теперь предстояло войти в мою жизнь, Джеффри Энрайт.
— Ну поглядите-ка, вот он, наш человек, и совсем не выглядит на семьдесят, подтянутый, ей-богу, сэр, подтянутый, моложавый, симпатичный, — приветствовал меня Джеффри.
— Джеффри, мой помощник, — произнес Лабрик с американским акцентом и холодно поглядел на Джеффри прищуренными из-за морского ветра глазами. — По крайней мере, он называет это помощью.
Городок, в который мы въехали на “студебеккере” Лабрика, был и по-прежнему остается колонией мужчин-гомосексуалистов. Придирчивый читатель сочтет эту деталь слишком невероятной даже для беллетристики, но это правда. Калифорния всегда славилась излишествами или оригинальностью или вызовом картезианской логике. Никакого закона, превращающего этот город в анклав мужского гомосексуализма, в штате Калифорния не было: он постепенно стал таковым, ибо гетеросексуалы из него уехали также, как белые уехали из благополучных черных районов Квинса в Нью-Йорке, только в данном случае уехали и черные, и белые гетеросексуалы, а также и лесбиянки всех цветов кожи. Даже полицейские тут были гомосексуалистами и мэр, разумеется, тоже. Женщин тут вообще не было.
Когда меня проводили в мою комнату в Холидей-инн, которую Джеффри обозвал “Долбоин”, ее еще пылесосил светловолосый юноша в оранжевом передничке с кружевами.
— Ой, дорогие мои, — засюсюкал он, — мы сегодня никак не успеваем. Даже горшки вынести не успели, а у нас полон дом спаниелей.
Такие эфебы как он в городе встречались не столь часто. Большинство жителей на улицах были грубоватыми мускулистыми субъектами, наряженными в ковбоев. Я оставил свои чемоданы, и мы пошли в бар выпить коктейль. Бармен был черным крепким малым с обворожительными манерами.
— Видели бы вы, какого он у него размера, дорогой мой, — прошептал мне на ухо Джеффри. — На него можно уложить в ряд четвертьдолларовых монет на десять долларов, а уж как засадит его, это одно слово, землетрясение.
— Ну, ситуация вам известна, — сказал Лабрик. — При нынешних законах фильм в широкий прокат не пустят. Закон изменится, уже меняется поскольку меняется мораль, предшествующая закону. Думаю, лет через семь у нас будет снисходительное общество.
Такого выражения я прежде не слышал.
— Красиво излагает, — заметил Джеффри, придвинувшись ко мне совсем вплотную, — как настоящий шоннари.
— Как кто?
— Шоннари. Ну не могу же я сказать вслух х…
Он изобразил комический ужас, как будто вдруг обнаружил, что у него расстегнута ширинка. Весьма забавный молодой человек, одежда на нем — пародия на британский стиль: темный шерстяной костюм, сорочка с жестким воротничком, синий галстук с золотыми фаллоподобными фигурами. Он еще не успел располнеть, но уже начал лысеть, волосы у него были цвета рыжей сапожной ваксы.
