Стивен, роль которого играл молодой талантливый тенор Тони Хаас, пел песню о злой матери:
Мистер Дизи в первой сцене в башне Мартелло пришел объявить, что занятий в школе сегодня не будет, и предсказать гибель Британской империи:
И затем, когда он споет строки о том, что Ирландия никогда не преследовала евреев потому, что никогда не пускала их на свою территорию, свет меркнет и на сцене появляется великолепный Алон Шемен в роли Блума и поет песню о том, что сегодня — шестнадцатое июня:
Молли, профессиональная певица-сопрано, которую играла сладострастная Глория Фишбейн, тоже профессиональная певица-сопрано, в постели пела дуэтом с ее собственной записью контрапунктом ее “Старой песни о любви”:
а затем вступает баритон Блума, поющего о Бойлане, Бойлане, Буяне Бойлане. В сцене в газетной редакции Шемен исполнил великолепную длинную арию о мытарствах евреев “Скитальцы, вечные скитальцы”, а затем, мечтая у колонны Нельсона, главный хит:
Декорации, в основном составленные из фотографий Дублина эдуардовской эпохи, были изготовлены Ортенс Кампанати. Она вместе со своим мужем присутствовала на премьере в театре “Палас”, стройная и элегантная в свои шестьдесят с лишним, с повязкой на глазнице, которую теперь считали неотъемлемой частью ее наряда; в этот вечер она надела черную бархатную украшенную бриллиантами, с седым локоном, ниспадающим на нее. Она сидела в заднем ряду партера возле прохода. Рядом с нею в кресле-каталке, которое она сама вкатила в театральный зал, сидел Доменико Кампанати. Неужели, думал я, музыкальная адаптация этого, честно говоря, совершенно неадаптируемого литературного шедевра, напомнила им их лучшие дни в Париже, дни авангарда, юности и надежд?
Когда в первом акте на сцене быстро промелькнул Джордж Расселл с номером “Свиной газеты”, я явственно вспомнил тот день в Дублине, когда юному мальчику впервые открылась природа его сексуальности. “Улисс” обеспечил Расселлу алиби, которое не в силах опровергнуть никакая история. Когда в конце первого акта под аплодисменты и оглушительное пение кукушки, вещающей всему миру о позоре Блума, опустился занавес, я подумал, усмехаясь про себя, о том, как же изменились времена, и что есть и некоторая моя заслуга в том, что они изменились. Теперь можно было даже опубликовать в “Информационном бюллетене Джойса” или в подобном ему периодическом издании статью о том, что исторические факты в романе искажены и открыть публике причину, по которой Расселл не мог находиться в Национальной библиотеке в то время, когда Джойс полагал ему находиться. В вестибюле я встретил профессора Бреслоу, мужа моей племянницы и сказал ему:
— Я был в Дублине в тот памятный день. Именно в тот день я потерял невинность в гостинице “Дельфин”. Надо будет как-нибудь поведать вам эту историю.
— Пожалуй, — ответил он без всякого интереса. — Никогда не думал, — добавил он с сожалением ученого мужа, — что из этого можно сделать популярное зрелище.
— Тут я с вами соглашусь. Сперва необходимо сделать из этого полноценный роман с действием и мотивацией. Великий “Улисс” может быть чем угодно, но романом он не является.
— В следующий раз они примутся за “Волшебную гору”. Или за шедевр Штрелера.
— Штрелер был бы не против.
— Или “Замок” Кафки.
— Его уже поставили, — соврал я. — Очень бойкая постановка в бродвейском стиле. Я ее видел в Западном Берлине.
