— Я не совсем понял вас, — обратился я к Лабрику. — Я хочу спросить, почему фильм не выпустят в прокат. В жизни и смерти Сократа не было ничего, что подлежит запрету.
— Ах, — сказал Джеффри, — дело ведь в том, как Сидни это изобразил. Он ведь сделал акцент на любви, верно, Сидни?
— История несправедлива к Сократу, — ответил Лабрик. — Также, как и к Христу, вероятно. Слишком часто историю писали гетеросексуалы.
— Я так понял, что Вэл Ригли написал сценарий, — сказал я. — Теперь мне понятна связь. Между Сократом и Христом, я хотел сказать. А вот позвольте спросить, продал ли я вам право на экранизацию этой книги?
— От книги в фильме мало что осталось. Мы вынуждены были купить книгу, чтобы потрафить спонсорам. Я им говорил, что речь идет о общем деле. Но нет, они настаивали на том, чтобы я купил книгу.
Джеффри поглядел на меня как директор школы на ученика, поразившего его своим эгоизмом.
— Но дорогой мой, — сказал он, — мы ведь вас считаем великим открывателем ширинок. Никто из нас никогда не забудет вашей бесстрашной декларации.
— Все что я хочу сказать, это то, что моя книга — о Сократе-философе. Педерастия в ней едва упоминается.
— Вы написали эту книгу давно, — ответил Лабрик. — Да и вообще, не судите, пока не видели фильма. И помните, что вы на нем тоже заработаете. Фильм будет демонстрироваться в частном показе очень широко. Под частным просмотром я имею в виду полноразмерные кинотеатры снятые частными клубами. А когда наступит снисходительная эра, его все признают как важную веху.
— Вэл Ригли, — сказал Джеффри, — как я понял, был вашим, ах, ах, ах, — заахал он на манер Генри Джеймса, — приятелем.
— Во время первой мировой войны, — ответил я. — Да и книга написана почти тогда же. А он здесь?
— Почти, — ответил Джеффри. — Он очень, о-очень, — протянул он на манер Ноэла Кауэрда, — стар.
— Моложе меня.
— Ах, но время потрепало его куда больше, дорогой мой. А вас оно прямо-таки обласкало. Но он выглядит очень почтенно и достойно в своем облачении.
— О Господи, он что, стал автокефальным архиепископом?
— Вы его увидите сегодня вечером, если придете. Мы со всей сердечностью приглашаем вас стать свидетелем обряда святой матримонии, вернее сказать патримонии. И море шампанского потом. Уильям и Ивлин уже умащены или подкованы? Умащены тоже.
— Давайте поедим, — предложил Лабрик.
Итак, вечером меня повели на бракосочетание двух молодых людей в церкви Иоанна, Любимого Ученика. Там, кажется, служили два или три автокефальных архиепископа, но Вэл Ригли был самым старшим, самым причудливым и властным. Мне интересна была сама форма церемонии, во время которой Уильяма спросили, клянется ли он перед Богом взять в законные мужья Ивлина, а затем Ивлина тоже спросили, готов ли он взять в мужья Уильяма. Оба бодрыми ковбойскими голосами ответили: “Готовы”. Все присутствующие в церкви, буквально утопающей в лилиях, были очень нарядно одеты, а самые сентиментальные даже лили слезы. Орган играл “Обещай мне” и почему-то, “Лунный свет” Дебюсси. Меня от смешанных чувств охватила дрожь, когда архиепископ Ригли стал декламировать большие куски из моей извращенной книги Бытия, когда-то изданной в Париже малым тиражом в издательстве “Блэк Сан Пресс”; кажется, теперь эта книга стала частью англоязычного гомосексуального фольклора. Джеффри, сидевший со мною рядом, спросил:
— Вы как себя чувствуете, мой дорогой? Похоже, вас это очень тронуло.
— Я это написал, — ответил я.
— Совершенно очевидно, что за вами нужен глаз да глаз, — сказал Джеффри. — Вы думаете, Танжер придется мне по нраву?
— Говорю же я вам, я это написал. Очень давно это было, но я написал это.
— Это, должно быть, было очень давно, правда, дорогой мой?
Шекспир едва лишь притронулся к библии (46-й псалом); а я, в самом деле, написал целую книгу. Я ничего ему не ответил. Все сборище запело прощальный гимн на мотив “Старый сотый”; слова, как я понял, старшего автокефального архиепископа:
По окончании пения Джеффри пронзительным дискантом заорал “Аминь!”. Затем мы вышли из церкви, он взял меня за локоть и мы пошли на банкет в красивый дом на Альфред Дуглас-авеню. Под действием шампанского публика расслабилась, начались вполне откровенные взаимные заигрывания, на которые я взирал с большим неудовольствием. Джеффри заметил это и сказал мне:
