— Шутить изволите. Пойдемте выпьем?
Рядом с театром “Палас” был бар. Мы с трудом протолкнулись внутрь его и я, не думая, заказал “Гиннесс”.
— Значит, Энн не пришла, — сказал я. — А я полагал, что ей нравится легкий жанр.
— Энн нездорова, — ответил он, сдувая пену. — После гистерэктомии у нее начались приступы тяжелой депрессии с суицидальными мыслями. Очень нездорова. Ее лечат электрошоком в Хэдли.
— Я не знал. Я потерял с ней связь.
— Сперва эта гибель брата. Она потрясла ее сильнее, чем я ожидал. Мне казалось, что они не очень близки друг с другом. Хотя, конечно, близнецы.
— Да, близнецы.
— Ну а затем проблемы с Ив. Это ее окончательно добило. — Затем он произнес фразу, показавшуюся мне очень академичной. — Очень викторианский отец.
— Какие проблемы?
— А вам никто об этом не писал?
— Я много путешествовал, — извинился я, — не успевал следить за почтой. Я только сегодня утром прилетел в Нью-Йорк из Копенгагена. Прямо из аэропорта в гостиницу “Алгонкин”, а из гостиницы в театр. А завтра лечу в Лос-Анджелес. Вот так.
— В Лос-Анджелес? — свирепым тоном спросил он. — Поезжайте и поговорите с нею. Скажите ей, что я хочу, чтобы она вернулась. Может быть, мать ее этого не хочет, но я хочу. Скажите ей, что пусть возвращается домой, с ребенком.
— Вы не могли бы рассказать мне все с самого начала?
— Ив родила ребенка, — сказал он. — Разумеется, незаконнорожденного. Мы ведь теперь живем в новой эре, где все добры и все морально и естественно, и некого винить. Я был терпим. Энни не была и до сих пор не стала терпимой. Как я уже сказал, я — старомодный отец, совсем не такой, как мать. Ну да, глупое дитя, но ведь теперь все дети глупые. Ив родила ребенка в общей палате где-то в Бронксе. Отец ребенка родом из Бронкса. Это все, что мы про него знаем. Был какой-то большой фестиваль рок-музыки в Клиффсайд-Парк, в Нью-Джерси. Совокупляющиеся подростки. Там это и случилось. А затем последовала пара беспечных ночей в каком-то старом доме в Бронксе. Шестнадцать лет всего, сама еще ребенок, а туда же, отстаивает свои права быть незаконной матерью. Теперь она забрала Белиала, так она назвала своего ребенка, в Калифорнию. В Редферн-Вэлли. Чтобы стать членом секты “Дети Года”.
— Я понял, повторять не надо. Так как она назвала ребенка?
— Белиал. Она эта имя отыскала не в “Потерянном рае”. У них принято давать детям такие имена как Вельзевул и Мефисто. Новые вольные времена.
— А что это за секта — “Дети Года”?
— Это — секта этого евангелиста Года Мэннинга. Он возглавляет большую закрытую религиозную общину. Дети Года. Она находится на территории бывшей военной базы. Они возделывают землю, разводят свиней и коров, стремятся оборвать все связи с опасным современным миром.
— Год, уменьшительное от Годфри. Кажется, припоминаю это имя.
— Мы получили от нее письмо, в котором она пишет, что, наконец, обрела веру. Никогда не думал, что это будет именно так. Никогда не думал, что эта вера будет именно такой.
— Кажется, антракт кончился, все идут в зал. Не думаю, что вам хочется смотреть это до конца. Не говоря уж о ваших собственных горестях, это ведь — издевательство над “Улиссом”.
— Мне необходимо досмотреть это до конца. Мы в этом семестре, как раз, изучаем “Улисса”. Курс, включающий Джойса, Пруста и Манна. Мне нужно будет объяснить студентам, почему из этого нельзя делать мюзикл.
— Но, Господи, они же его сделали.
— Это невозможно.
Бреслоу пошел на свое место на балконе, а я на свое, возле оркестровой ямы. По пути я поздравил Ортенс и Доменико Кампанати. Похоже было, что во время антракта они так остались на своих местах. В руках у них были почти допитые стаканы с напитками, которые кто-то им принес. Я их приветствовал и поздравил. Они держались вежливо, даже дружелюбно, но совсем не как мои близкие родственники. Наверное, их воссоединение было хрупким и они боялись всякого внешнего вторжения, которое могло бы его разрушить.
— Я был очень расстроен, — сказал я, — услышать о том, что случилось с бедной крошкой Ив.
— Скверный ребенок, — ответила Ортенс.
— Еще раз, мои поздравления. — Мы поклонились друг другу.
Второй акт начался сценой первой встречи Блума и Стивена в больнице на Холлс-стрит в толпе студентов, богохульствующих по поводу плодовитости. Стивен, прозванный бардом-скотолюбом за то, что поместил в вечерней газете письмо мистера Дизи о лечении болезней крупного рогатого скота, и Блум, счастливый отец, оба провозглашают свое преклонение перед плодоносным Быком, символом солнца. Но двое студентов с тросточками и в канотье поют:
