Затем на сцене появился вымокший под дождем Бык Маллиган, а за ним Хейнс с пистолетом. Блум его обезоруживает. Стивен убегает в ночной город. Блум следует за ним. Дальше происходит фантасмагорическая сцена с грубым изображением подсознательного, с активным участием хора, с матерью Стивена, свистящей из могилы, Стивеном, разбивающим люстру тростью, пытающимся убежать, избиваемым солдатами; Блум заботливо склоняется над ним и тут ему представляется мертвый Руди. У многих зрителей в зале при этой сцене навернулись слезы как на спектакле “Маленькие женщины”.
Блум и Стивен в лачуге извозчика, Мерфи поет матросскую песню, дуэт тенора и баритона перед разлукой, но с надеждой на будущую встречу со словами “Райское звездное древо с сочным и синим плодом”. Затем финальная сцена с Молли, виртуозная двадцатипятиминутная ария. Зрители видели ее как бы со стены спальни на Экклз-стрит, пол был наклонен, а кровать приподнята. Как будто мы глядели на мать-землю с луны. Молли пела, произносила монолог, оканчивающийся воспоминаниями о фламенко в Гибралтаре и первой любви, о поцелуе под мавританской стеной, сливающимся с другим поцелуем над Дублином и репризой:
И затем кода до-мажор крещендо и диминуэндо с последним шепотом произнесенным “да”. Занавес. Аплодисменты. Много аплодисментов. Ей-богу, подумал я, если критики Нью-Йорка его не размажут, будет жить.
На выходе я снова увидел Бреслоу.
— Ничего у них не получилось, — сказал он, — да и не могло получиться.
Он был очень удручен: Блум, у жены которого удалили матку и чья дочь обрела семью в Маллингаре.
— Пойдемте со мной в “Алгонкин”, — с жалостью сказал я ему, — выпьем немного в Синем баре.
Мы дошли пешком до Вест 44-й улицы, это было совсем недалеко, не более двух кварталов. На улицах было полно шумных афроамериканцев. Мне представился дурацкий образ Карло, благословляющего толстыми руками эту буйную склонную к невинному насилию толпу из освещенного окна сорокового этажа. Из решеток на тротуарах валил адский дым. Мигающие красные и желтые огни освещали скалящиеся недобрые лица. В баре мы заказали скотч со льдом.
— Значит, гистерэктомия, — сказал я.
— Что-то там у нее росло, что-то зловещее, знаете ли.
— Злокачественное?
— Какая разница?
— Послушайте, — сказал я, — я еду в Калифорнию на съемки фильма по одному из моих ранних романов. О Сократе. Я также увижу Ив. Где это место находится?
— В Редферн-Вэлли. Примерно в тридцати милях от Лос-Анджелеса. Они вас не пустят. Я знаю, я уже пытался.
— Но, Боже мой, отец имеет право видеть собственную дочь.
— Они вам скажут, что никто из них не желает никого видеть. Им и так уютно под покровом Года Мэннинга, Иисуса или еще кого-то. Никаких внешних контактов. Мне только передали записку, в которой говорилось: “Уезжай, папа. Со мной все в порядке”. Почерк был ее. Что, черт побери, я мог сделать?
— Вызвать полицию. ФБР. Сообщить губернатору.
— Вы с ума сошли. Это — частная собственность. Вы не можете туда вторгнуться. Им бы хотелось, чтобы полиция к ним нагрянула. Тогда они смогут гнать пропаганду о том, что правительство штата против Бога. У них имеется собственная радиостанция.
— А представителей прессы они когда-нибудь пускают?
— Мэннинг не против прессы, но только, если он обо всем оповещен заранее. Вы хотите сказать, что попытаетесь туда проникнуть под видом представителя прессы?
— В качестве корреспондента лондонской “Таймс”, — решил я. — Я знаю Килдаффа из вашингтонского бюро. Он сможет мне это устроить. Я полагаю, у них есть телефон?
— Я им звонил. Они позвали к телефону какую-то девушку. Голос был не ее, не Ив. Она мне сказала то же самое: уезжай, я счастлива здесь в любви Господа. Лондонская “Таймс” — солидная газета, — сказал он. — Это может сработать.
— Мне ужасно горько, что все так случилось, честное слово.
