— Прости, мама. Я не знаю, сколь долго я мог бы скрывать это от тебя и от отца, но я желал бы, чтобы это осталось тайной. Но ты хотела доискаться правды и ты ее получила.
Слезы на глазах у нее были знаком того, что она начинала понимать то, что понять и принять было невозможно.
— Твой отец, — произнесла она, — не должен об этом знать. — Достав из рукава носовой платок, она попыталась заглушить им рыдания.
— Отец когда-нибудь узнает, — сказал я, — но пусть пока пребывает в неведеньи. Иногда истина недобра и некрасива.
При этих словах она громко разрыдалась.
— Ты стремишься быть остроумным, ты хочешь быть таким, как Оскар Уайлд. И ты кончишь так же, как он, потому что ты считаешь, что это остроумно — быть таким, как ты говоришь. — О, Боже мой! За что мне это, что я сделала, чтобы случилось такое?!
— Я не сомневаюсь, мама, — несколько холодно ответил я, — что Том удачно женится и осчастливит тебя внуками. И Ортенс тоже.
— Это невинное дитя. Если ты только вздохом, только намеком… — Она вдруг состарилась прямо на глазах.
— Но все узнают рано или поздно. Будет скандал. Полиция. Газеты. — Затем, — бедный Том, служит своей стране, своим обеим странам. А ты, великий человек со своими скандальными книгами в Лондоне…
— Прости, мама, что власти признали меня негодным на то, чтобы быть отправленным на бойню. С этим я тоже ничего не могу поделать. Я не могу ничего поделать ни со своим сердцем, ни с другим. Конечно, если бы твой негодный старший сын погиб бы за свою страну или страны, это решило бы многие проблемы. Но это еще может случиться. В следующий раз медицинская комиссия может оказаться более, или вернее, менее снисходительной к моим физическим изъянам. В самом деле, всего лишь через месяц. Мне через месяц предстоит снова туда явиться. Я надеюсь, что все разрешится к твоему удовольствию.
— Ты еще и злобен, и жесток, вдобавок ко всему.
— Ну конечно, мама. Я во всем виноват. Я тебе как-нибудь подарю стишок в рамке: “Рой легко, да неглубоко”.
Затем, опять по-французски, — ты ведь сама из меня это вытянула. Я ничего не хотел говорить. Завтра день первомученика, но я не пойду ни к мессе, ни к причастию. Я первым же поездом уеду в город. Захочешь ли ты меня снова увидеть, целиком зависит от тебя.
Она услышала шум, которого я сперва не уловил, выпрямилась, прислушиваясь.
— Пушки, — сказала она, — на том берегу Ла-Манша. Разрушение, одно только разрушение. И рождество порушено.
Она поднялась и погляделась в зеркало трюмо. — Я сама превращаюсь в развалину. — По-французски это звучало не столь мелодраматично.
— Молю Бога, чтобы отец уже уснул. Я — скверная актриса.
— Но хорошая мать, — ответил я. — Прекрасная мать.
Она вышла, не поцеловав меня, не пожелав спокойной ночи, даже не погасив за собою свет. Мне пришлось встать и погасить его самому.
Тысяча девятьсот семнадцатый стал, помимо всего прочего, годом, когда я впервые начал по-настоящему зарабатывать деньги. Медицинская комиссия в Хаунслоу, на которую я явился 16 января, заключила, что сердце мое по-прежнему никуда не годится, и приговорила меня и впредь влачить позорное существование штафирки. Один из членов комиссии, патриот с неистребимым запахом виски, нахально посоветовал мне начать приносить “реальную пользу фронту”, подразумевая под этим работу на оружейном заводе, а не просто пытаться поддержать культурную жизнь Британии. Я ему ответил, что стремлюсь поддержать боевой дух нации и пишу нечто юмористическое для сцены. Члены комиссии в ответ лишь сокрушенно покачали головами.
В своей комнате на Бэронз Корт-роуд с грохочущими поездами за окном, я корпел над очередным опусом. Питался я, по-прежнему, армейской тушенкой, которую продавал мне мальчик из редакции “Английского Ревю”, чей дядя был сержантом интендантской службы.
