Я уплатил ему наличными. Я только что получил толстую пачку купюр по десять тысяч лир в Коммерческом банке. Итальянские гонорары. Я вышел из его кабинета и погулял немного вокруг пьяцца Навона и по ее окрестностям; стоял славный день, барочная мускулатура статуй гигантов бросала вызов молниям богов, в фонтанах сияли радуги. Я перекусил поджаренными на углях спагетти, запив их полбутылкой холодного “фраскати”. Затем дошел пешком до гостиницы “Рафаэль” на ларго Фебо и поднялся к себе в комнату отдохнуть в сиесту. Я лежал на кровати и читал газеты. Уличные беспорядки, политические убийства, ограбления. Мартин Бергман, знакомый мне американский писатель, жаловался в “Дейли Америкэн” на беспомощность полиции против scippatori[692]. Он только что окончил книгу, на написание которой ушел целый год, и нес ее в папке “Гуччи” подмышкой, чтобы снять с нее ксерокопию. Scippatori промчались мимо него на мотороллере и сидевший на заднем сиденье выхватил папку у него из подмышки. Папку они оставят себе, а рукопись выкинут в Тибр. Пропал плод годичного труда. Почему полиция не требует, чтобы у всех мотоциклистов имелись номера? Может быть, полиция в стачке с scippatori? Была в газете и фотография того, как полиция разбирается с демонстрантами, требующими права на развод: со щитами и слезоточивым газом. Профессор Амальфи, читавший лекцию в Римском университете, застрелен прямо во время лекции. Будьте благословенны, дети мои. Читая раздел развлечений в “Мессаджеро”, я с интересом заметил, что мой старый фильм “Терцетто” демонстрируется в кинотеатре “Фарнезе” на Кампо деи Фиори, cinema d'essai[693]. Надо бы сходить его посмотреть, подумал я, если уж время его пощадило. Затем я уснул.
Дурных снов я не видел. В Риме дурные сны мне никогда не снились наверное потому, что все мерзости жизни происходили здесь наяву. Это была клоака истории, причем открытая. Не было ничего циничного в славе его искусства и архитектуры. Просто, красота существовала в параллельной плоскости по отношению к морали. Вера тоже не пересекается с добром. Сны мне снились самые обыкновенные: что я ем карри в ресторане на улице Вены, на столе стоит бутылка кетчупа, оркестр играет в ритме вальса рождественские гимны, но я сижу, будучи подвешен в воздухе на какой-то воздушной подушке. Я проснулся вспотевшим, но отдохнувшим.
После ужина я постоял на Кампо деи Фьори, глядя на статую Джордано Бруно, Нолана, как называл его Джим Джойс. Сожгли ли на этом самом месте его самого или только его изображение, так до сих пор и неясно. Его преследовали по всей Европе за еретическое учение о том, что душа и дух не могут существовать отдельно от материи, что разногласия и противоречия между отдельными элементами многоликой вселенной следует приветствовать и благословлять, поскольку именно они оправдывают существование Бога как примиряющей и объединяющей силы. Хоть он и был неаполитанцем, его следовало бы объявить святым покровителем Рима, председательствующим над разногласием. Я пошел в кинотеатр. Когда я вошел, на меня все присутствующие поглядели как на диковину и из-за моего возраста, и из-за элегантного костюма. Почти все зрители были молодыми людьми из разных стран с бородами, в джинсах, немытые. Зрительный зал провонял застарелой мочой. Под свист зрителей погас свет и на экране появились старые кадры на зернистой пленке, “Терцетто”. После титров на экране появился я сам в огромном саду с подстриженной лужайкой и плавательным бассейном, сидящий на соломенном стуле в теннисном костюме, за спиной у меня стол, уставленный всевозможными дорогими напитками. Я тогда был гораздо моложе, чем сейчас, но, все равно, казался зрителям очень старым. В зале раздались крики “vafnculo” и “stronzo”[694], шуршание и хлопанье надутых пластиковых оберток от сигаретных пачек. С экрана я говорил на хорошем тосканском диалекте. Я рассказал зрителям, что три моих рассказа, которые они увидят на экране, основаны на событиях, которые я видел сам или слышал о них в своей долгой жизни. Затем началась первая часть, экранизация моего рассказа, написанного на пароходе, плывшем в Сингапур, про жену плантатора, изменившую мужу из-за того, что он храпел. Храп мужа, разумеется, дополнялся неприличными звуками, издаваемыми зрителями. Я, сидевший в заднем ряду пожилой чужак, почувствовал закипавшую во мне ярость.
