Случилось ли бы это в любом случае или даже на тех, кто ее не видел, повлияла третья часть фильма, не знаю и гадать не берусь. Я имею в виду то, что случилось со мною, пока я шел по темной боковой улице к огням и такси на виа Аренула. Мне был восемьдесят один год, я прожил эпоху полную насилия, но лишь один раз в своей жизни сам подвергся насилию. Я его воображал, писал о нем, но единственная боль, знакомая мне, не считая душевных мук, которые не столь уж невыносимы и утишаются сном и вином, не считая несварения желудка, ноющих старческих суставов и зубной боли, исцеленной сегодня утром, мне была знакома лишь чужая боль: моей сестры, жертв нацистских лагерей, несчастной дорогой Дороти, терзаемой клешнями рака. И вот теперь, в том возрасте, когда мое тело было совсем не приспособлено к тому, чтобы терпеть такое, я подвергся физическому надругательству, что заставляет меня сомневаться в способности литературы противостоять реалиям человеческого бытия. Четверо римских подростков выпрыгнули на меня из подворотни. Это были типичные современные подростки, очень волосатые, с хорошими зубами, бессмысленными глазами, узкими бедрами, мощными кулаками.
Они требовали денег и взяли их. Они также сняли с меня часы. Зажигалку с мальтийским крестом, подаренную мне Али к дню рождения, они презрительно швырнули в водосток, о металлическую решетку которого ударилась моя голова, когда они меня повалили. Ограбление было всего лишь прелюдией к бессмысленному насилию. Найти предлог для насилия им было нетрудно: мой возраст и их юность; мое богатство и их бедность; моя отвратительная чужеродность несмотря на мое правильное итальянское произношение слов “perche?” и “basta”[701]. Но насилию не требуется предлог: оно само по себе приятно на вкус как яблоко; оно является неотъемлемой частью человеческой природы. Меня били ногами. Меня подняли из кровавой лужи и стонущего, легкого как велосипедная рама, но куда менее прочного, держали двое, а двое других лупцевали кулаками. Я чувствовал, как во мне с каждым ударом что-то ломается с глухим треском и вспышками света. Меня ударили в рот чем-то металлическим и я почувствовал, как выбили зубы, один из них, как раз, лечили сегодня утром и дантист сказал, что удалять его нет нужды. “Sono vecchio”[702], — простонал я. Ну да, согласились они, vecchio, за это вот получи еще и по высохшим яйцам. “Basta”, — сказал один из них. Это было последнее, что я слышал.
Я находился, как я понял, в больнице “Фатебенефрателли” на Изола Тиберина[703]. Разумеется, в отдельной палате с приоткрытым окном, из которого доносился запах реки. Персонал состоял из медбратьев, принадлежавших к какому-то религиозному ордену, от них исходил приятный запах и ходили они очень тихо. Доктор Пантуччи, молодой лысеющий бородач в белом халате, год проучился в университете Джонса Хопкинса; он настаивал на том, чтобы я говорил с ним по-английски. Множественные переломы, выбито три зуба, опасность пневмонии предотвращена, с трудом, но предотвращена.
— Вы — везучий старик, — сказал он. Я был весь запакован в гипс и бинты.
— Долго ли? — спросил я. Из-за выбитых зубов голос мой мне казался чужим.
— Долго ли вам еще здесь находиться? О, долго. Да и дома вам придется еще долго лежать в постели.
— Я живу один. У меня нет никого, кто бы мог за мной присмотреть.
— Придется вам нанять сиделку. На Мальте есть хорошие сиделки.
— У меня есть проблемы на Мальте. Мне необходимо связаться со своим слугой. Мне необходимо связаться с тамошней полицией.
— Вам нельзя волноваться. Волнения мешают поправке. Нужны покой и смирение.
— Моего слугу выдворят из страны. Я не имел возможности уладить его ситуацию.
Я заметил белый телефон возле кровати, укрепленный на выдвижной металлической шпалере.
— Если бы я мог позвонить хоть в полицейский участок Лиджи на Мальте. Может быть, посольство Мальты сообщит мне номер.
— Сейчас даже и не думайте об этом. Вы возбуждены. Мне придется дать вам кое-что, чтобы вы заснули.
Прошло еще два дня прежде, чем я смог позвонить. Говоря с инспектором в Лидже, я слышал как карикатурно старчески с хрипом и присвистом звучит мой голос.
— О, — сказал он, — я крайне огорчен, слыша, что с вами случилось. Закон и порядок необходимы в любом городе. Вашему слуге разъяснили ситуацию. Он уже уехал. Он жаловался, что у него нет денег. Мы посмотрели сквозь пальцы на то, что он взял несколько ваших вещей и продал их на базаре в Валетте. Это было вызвано необходимостью, выбора не было, вы не вернулись, никаких вестей от вас не было, теперь я понимаю по какой причине, мне очень жаль.
— Какие вещи?
— Шахматы, кажется. Маленькая картина. Вы сами увидите, когда вернетесь. Он улетел в Тунис. Ключи от дома остались у семьи Грима напротив.
— Не могли бы вы быть настолько добры передать почтальону, чтобы мою почту пересылали сюда? Я здесь пробуду еще некоторое время: 126 Оспедале Фатебенефрателли…
— Это пишется в одно слово?
— В одно.
— Возвращайтесь на Мальту поскорее. Тут ведь теперь новые правила, касающиеся местожительства, знаете ли.
