— О, я был на одном из этих проклятых фестивалей поэзии. Какой-то ливерпульский волосатик в очках встал и начал читать что-то вроде: “Когда я чуйствую Ево убойнейшую силу, я верю в то, что вознесусь на гору, не в могилу”. Это, Туми, должно было быть двадцать третьим псалмом. Бросьте вы это дело, вернитесь к писательству, не ройте слишком глубоко, пытаясь докопаться до смысла слов, которые этот мальтийский поэтишка обрушил на нас вчера, как же, помню: родина, долг, любовь и тому подобное. Вам и вашей сестре, Туми, следует вернуться домой. Выпью-ка я еще, на посошок.
Али вышел. Я налил Уигналлу.
— Он был верен своему свету, — сказал я. — Свету Христа. Я не могу его винить.
— Положим, не можете, но ваша сестра винит его, да еще как. Это очень опасное дело, Туми. Hoc est corpus meum[691] — на слух невежд звучит как фокус-покус. Пусть и остается фокус-покусом, чем дальше, тем лучше.
— Ваша церковь, — заметил я, — предвидела реформы Карло.
— Моя церковь знала, что делала. Она знала, что превратится просто в элитный английский клуб. Вы можете смеяться над ней, но это безопасная церковь, не такая как ваша. Она тепловата, ибо знает, что пламя жжется. Она считает, что пламени место в камине Адама, а не в его ладонях. Никогда не презирайте тепловатость, Туми.
Зазвонил дверной звонок.
— Да, мне пора, — сказал он, — допивая свой джин и дергая двойным подбородком, — к вам другой визитер пришел.
Вошел Али и сказал: “Полиция”.
Я проводил Уигналла до дверей, где стоял инспектор полицейского участка, расположенного напротив; в руках он держал бумаги. Он поднял руку, приветствуя нас обоих. Уигналл отсалютовал ему тростью, произнеся “прекрасно!”. Я пригласил инспектора войти. Он отказался, заметив, что дело того не стоит. Уигналл пошел обедать в дом представителя Британского совета, весело помахивая тростью всем встречным на Трик Иль-Кбира.
— Мне поручено канцелярией премьер-министра кое-что проверить у вас, сэр, — сказал инспектор. — Джентльмен, живший у вас, уже уехал? Я имею в виду джентльмена, жившего в вашем доме.
— Он улетел в Соединенные Штаты сегодня утром. Он не вернется.
— Ну, тогда все в порядке. Он просрочил визу на три дня. А ваш слуга-марроканец тоже скоро уедет?
— Он у меня служит. Он останется.
— Сэр, письмо из канцелярии премьер-министра говорит, что вам предоставлено право на постоянное местожительство без права нанимать кого-либо на службу.
— Я и не собираюсь.
— Тогда все в порядке. У вашего слуги тоже просрочена виза и он должен уехать. Он работает у вас по найму. Это не дозволяется. Вы можете нанимать только мальтийских граждан. Письмо у меня с собой. Может быть, вы можете зачитать его ему и разъяснить в чем дело?
— Ему необходимо уехать? Мне это не приходило в голову.
— О да. Он может уехать и снова приехать на три месяца. Но не как служащий, а лишь как турист.
— Послушайте, инспектор, мне завтра нужно лететь в Рим. По делам, э-э… Ватикана, имеющим отношение к вчерашнему визиту Его преосвященства. Мне там необходимо пробыть максимум три дня. Нельзя ли отложить решение этого вопроса до моего возвращения?
— Никаких проблем, сэр, мы всегда можем потянуть время. Но он должен понять, что находится здесь незаконно. Но какое-то, правда, недолгое время мы можем смотреть сквозь пальцы на незаконность его пребывания.
— Спасибо вам, инспектор.
— Мое почтение, сэр. — Он отсалютовал мне. Битком набитый вопящими школьниками автобус со святыми надписями на бортах и электрической часовней Богоматери в кабине водителя выехал из-за угла, перегородив всю улицу и перекрыв путь инспектору. Мы слышали, как он перевернул мусорный ящик.
— Однажды в Аттарде, — сказал инспектор, — на моих глазах автобус задавил пожилую женщину. Закон таков же, — остроумно добавил он.
На обед сегодня новшество, привнесенное Джо Грима из ресторана “Великая стена” в Слиме: нарезанная полосками свинина в сливовом соусе. Я к ней не притронулся, ограничившись куском хлеба и полбутылкой “поммери”.
Молодой дантист, внук старого дантиста, пользовавшего меня еще во времена Муссолини, успешно дренировал абсцесс и сказал, что удалять зуб нет необходимости.
— Прекрасные у вас зубы, — заметил он, — для человека ваших лет. Я только раз в жизни видел нечто подобное. У Его святейшества папы Григория. Он умер, не потеряв не единого зуба.
— Хорошо жевал, — ответил я, — и пищеварение у него было отличное. Наверное, именно этим и объясняется его оптимизм.
— Ну, тогда и вам следует быть оптимистом.
