— А ты опубликовал свою книжку?
— Есть некоторые затруднения, старик. Но я не сомневаюсь, что их удастся преодолеть, с Божьей помощью.
Ударение на имени Божьем явно служило признаком тирании.
— Но тише, — вдруг сказал он, — кто это?
Я вдруг почувствовал себя ужасно, меня буквально окатило потом от стыда и смущения. Рядом стояла Линда Селкирк, необыкновенно красивая, с неестественно синими глазами, густыми черными волосами убранными в пучок. Ее компаньоном был Фил Кембл, чей отец носил заурядную фамилию Уотсон, но он для театральной карьеры взял фамилию матери, происходившей из потомственной театральной семьи. Я, правда слышал версию о том, что его мать была лишь однофамилицей знаменитых Фанни и Чарльза[134], а происходила, на самом деле, из семьи мелких фабрикантов виски из Глазго по фамилии Кемпбелл, до сих пор говоривших с шотландским акцентом. Фил был хорошим актером, которому трудно было находить роли при его таланте трагика и длинной комической фигуре. Увидев его вместе с Линдой, я вдруг понял, что они — любовники. Было ли это художнической интуицией, или мне просто хотелось так думать из-за ощущения собственной вины?
Вэл узнал Кембла, хотя и не был с ним знаком. Я представил всех друг другу. Фил оттащил меня к театральной кассе.
— Ты мне так и не ответил, — с упреком сказал он.
— Я все еще не решил, Фил. Я не уверен, что смогу это сделать. Я конечно, думаю, что эта роль тебе подойдет, — я действительно, полагал, что Фил сумеет создать очень сложный трогательный и необычный образ Уильяма Питта[135]. В нем было что-то от Питта, каким тот был изображен на знаменитой карикатуре Гиллрея, где он делит пудинг в виде земного шара с Бонапартом. — Но французы могут обидеться.
— Война закончится ближайшей весной, — сказал Фил, — и тогда мы сможем обижать французов сколько угодно, так этим коварным ублюдкам и надо. Подумай, весной пойдет первая пьеса мирного времени — патриотическая, трагикомическая. “Англия спасла себя своими усилиями”. Он произнес эту фразу так, будто уже играл Питта. Публика стала на него оглядываться. Я видел, что Вэл и Ортенс оживленно говорят о чем-то, а Линда слушает, улыбаясь, и чувствовал себя очень неловко. Она обернулась, поглядела на меня, и улыбка исчезла с ее лица. Мне это не понравилось. Фил продолжал монолог в стиле Джона Дринкуотера о том, кто будет играть Фокса[136], а кто — Георга III[137] до тех пор, пока не прозвенел звонок ко второму акту.
— Ты здесь впервые? — спросил я Фила.
— Да. Ужасная чушь, ты первый это признаешь, старик, но кто может тебя винить? Кушать-то всем хочется, если вообще в наши-то дни можно говорить о приличной пище. Линда тут тоже впервые. Пришлось ее буквально силой сюда тащить. У них дома не все в порядке, но тебе, я думаю, это известно лучше, чем мне. Ну что ж, послушаем еще парочку реприз, а потом поведу ее ужинать.
Он дружелюбно кивнул мне и пошел искать Линду. Вэл тоже ушел, грустно помахав мне рукой на прощание. Я повел Ортенс смотреть второй акт.
Дома после спектакля я приготовил для Ортенс крепкий какао с молоком. Она перевозбудилась и не могла уснуть без этого. На столике в вестибюле я взял вечернюю почту.
— Есть новости, — сообщил я ей. Она еще не ложилась спать и, сбросив туфли, сидела на полосатом диванчике, поджав ноги и попивая какао. — Мой литературный агент сообщает, что Бурро хочет поставить мою пьесу в Париже. В качестве типичного образчика английского фарса.
— Это ведь означает, что ты заработаешь еще целую кучу денег, — ответила она.
— Дражайшая Ортенс, — сказал я, кладя письмо на стол, — я понимаю, что вел себя как эгоист и совсем не уделял тебе внимания. На твой день рожденья отделался книжкой. И на рождество тоже. Завтра мы пойдем покупать тебе настоящие подарки. И отцу с матерью. И Тому. Но чего бы тебе хотелось?
— Подарки так не делают, — ответила она. — Это должен быть сюрприз. Приятный сюрприз. Потом, немного погодя, — а почему эта миссис, как ее, выглядела так, будто ей преподнесли крайне неприятный сюрприз сегодня вечером?
— Селкирк? Линда Селкирк? Как? Почему?
— Ну, знаешь, иногда, когда нервничаешь, ляпнешь что-то такое неуместное, а эта миссис, как ее, выглядела сногсшибательно — синие глаза, черные волосы, так необычно — ну и я стала нахваливать игру ее мужа, сказала, что его хромая походка выглядит забавно, но, на самом деле, это очень грустно. Она сказала, что у него протез, а я ей ответила, что знаю про это, что у него и запасной имеется, ну и…
Ничего особенного я, как будто, и не сказала, но она вдруг так страшно побледнела. Почему? И этот юноша-поэт, я уверена, что у него чахотка, наверное, подражает Китсу, смеялся он как-то странно. Сказал, что лучше уж просыпаться под звуки этого, чем под аромат лука. Что он имел в виду? Он просто хотел казаться современным, как любимый поэт сестры Анастасии? Ну, знаешь, этот, у которого про запах бифштексов в коридорах.
Я тоже страшно побледнел. Я старался дышать как можно спокойнее. Сияющие глаза Ортенс вдруг расширились.
