— Дела англиканской церкви, — ответил епископ, встряхивая игральные кости. — Конференция епископов. Больше ничего не скажу. Ну, семь, одиннадцать. — У него выпало 12, затем 9, затем 7, и он проиграл. Дон Карло бросил кости, пробормотав молитву, выпало 11 — один шанс из пятнадцати. Играли только двое священников; мы с Доменико смотрели, потеряв всякую надежду. Но писательское любопытство во мне взяло верх и я остался пить и слушать. Епископ, возглавляющий англиканский анклав фанатично католического полуострова, вынужден был поддерживать особые светские, если не духовные отношения, ха-ха, с сыновьями Багряной блудницы. Большая восьмерка, на квит. Шанс — один из семи. Ну, давай, бросай же. Это походило на безумие. Они стали обсуждать своих коллег; несмотря на разницу в церковной принадлежности одним же делом занимаемся, только по разные стороны забора, возведенного реформацией. Третий брат Кампанати Раффаэле занимался импортом миланской снеди в Соединенные Штаты. У него были неприятности, в Чикаго орудовала неаполитанская мафия в отличие от других американских городов, где монополия на рэкет принадлежала сицилийцам. Крепс: семь к одному.
— Было произнесено большое слово, как вы наверное, предполагали, — сказал епископ.
— Ecumenico[186]? — большая шестерка, на квит.
— Старые времена, — ответил епископ. Я не понял. Греческого я почти не знал, слово было незнакомое. Но потом я стал понимать благодаря каким-то фрагментарным аллюзиям причину знакомства и даже, в своем роде, дружбы между доном Карло и гибралтарским епископом. К религии это не имело отношения, а вот к Риму имело. Дон Карло однажды был вызван в Рим для того, чтобы перевести с английского на итальянский какой-то очень запутанный документ об отношениях труда и капитала или чего-то в этом роде для самого папы, и за игрой в бридж познакомился с его милостью, в то время еще диаконом. Конечно же, аукцион; еще не время для контракта. Епископ предложил продолжить завтра, после того как он прочтет проповедь британцам, а дон Карло съест свой долгий завтрак после ранней мессы у Всех Святых. Вариант контракта уже готов; он полностью заменит собой аукцион. Читали ли вы статью в “Таймс” за подписью преподобного доктора богословия Косли? Кстати, вы играете? Немножко, на аукционе. Вы тоже скоро подпишете контракт. Нет, сказал я, увы, но у меня есть писательство.
Без одной минуты двенадцать дон Карло получил большую порцию виски. Он ее выпил, глядя на часы, ровно в полночь.
— Ну, завтра в бой, — сказал епископ. Счастливого вам воскресенья и удачи.
— Да, в бой, — ответил дон Карло, посмотрев на меня как на симулянта. Я уж было, хотел просить прощения за свое негодное сердце.
Не отец, а мать. Я читал и перечитывал телеграмму в воскресном поезде, который медленно полз в Париж. Дона Карло со мной не было, он должен был ехать ночным поездом. “Тяжело больна приезжай немедленно”. Это короткое приказание может означать только то, что к тому времени, когда я доберусь до Баттл, ее уже не будет в живых. “Баттл, баттл” — стучали колеса поезда. Пообедал я поздно вечером в ресторане на Лионском вокзале, в очаровательном зале стиля “прекрасной эпохи”. Я старался заесть чувство вины остывшей ветчиной с мятным соусом. Руки у меня тряслись и я пролил кофе на галстук. Убийственный вирус гриппа был бесстрастной жизненной формой, делающей свое дело, или же посланцем дьявола, в которого верил дон Карло, или же, что более вероятно, нашим наказанием, исходящим от его оппонента, за то что мы сами недостаточно себя наказали карой войны. Значит, нет моей вины в том, что мать умирает или уже умерла. Смерть не так важна сама по себе, важно умереть мирно. Мать моя была убита горем из-за моего вероотступничества, из-за моей извращенности, которая по ее мнению была сознательным выбором, из-за позора изгнания, которое она считала вынужденным, как в случае Уайлда или Дугласа, если бы она знала этого негодяя. Я ее очень огорчил. Наверняка, она будет молить на смертном одре о том, что невыполнимо, может быть, оставит мне письмо. Я надеялся, конечно, что она уже умерла. Я не хотел видеть уставленные на меня в ужасе глаза умирающей, молящие о том, чтобы я перестал быть извращенцем.
Я взял такси до Северного вокзала и там сел в поезд, идущий в Кале. Единственным попутчиком в моем купе был безобразно пьяный старик, бормочущий что-то неразборчивое про грехи интеллектуалов. Отношу ли я себя к интеллектуалам? Non, monsieur, je suis dentiste[187]. Ну, дантисты тоже интеллектуалы в некотором роде, сказал он. Вся надежда на простых людей, на тех, кто даже от зубной боли не может избавиться своими силами. Не пройдет и двадцати лет как Франция падет, потому что все интеллектуалы сбегут. Родина, страна, верность — такие вещи должны приниматься безоговорочно. Все что требуется, это — нерассуждающая вера. Conspuez les intellectuels[188].
