— Я вернусь в три или в четыре, — сказал я. — В ящике со льдом есть ветчина, салат, еще кое-что.
Она поглядела на меня зловредно, затем грустно улыбнулась и, потрепав меня по левой щеке, произнесла:
— Бедный старый Кенни-пенни.
То, что произошло после обеда в единственной спальне номера гостиницы “Иммораль” или “Амораль”, как ее называл барт сэр Дик, не нуждается в описании. Достаточно лишь сказать, что изголодавшиеся железы и эмоции были удовлетворены. Но слово “любовь” несмотря на предостережение данное в похабном лимерике мерзавцем Норманом Дугласом (с которым Дик однажды встречался и был под пьяную руку им облапан, за что получил прозвище Абнорман Нетрах) грозило значить куда большее, чем страсть и удовлетворение. Слова “я люблю тебя, мой любимый и любящий мальчик” означают лишь желание обладания на скотском уровне (кто этот мужчина, с которым ты обедаешь сегодня? Кому это ты улыбнулся на Бульваре мельниц? Кто эти люди, пригласившие тебя на яхту? Да-да, я знаю, я обедаю с сестрой у “Эза” или в Антибе, или в Канне, но это мой долг, а не удовольствие. Мне необходимо знать, где будешь ты, и так далее). Тем не менее, Дик был забавен, капризен, но удобен, хотя и слишком часто подшучивал над собственным именем. Зайдя к нему в гостиницу на третий день нашей связи, я обнаружил лишь написанную гневным почерком записку: “Ушел к Петтиманам. Х… в соус пикане сегодня в меню не будет.” На четвертый день он надул губы и изрек: “Я ждал какого-нибудь маленького подарка, какой-нибудь красивой безделушки от Картье, знаешь ли”. И хотя я знал, что теперь должен ему что-то подарить, денег на частную публикацию своих стихов в отличие от этой шлюшки Вэла он не просил. Денег у него самого было вдоволь и стихов он не писал. Он вообще ничего не делал. Говорил, что ранней осенью закончит свои странствия по Европе и вернется в свой мавзолееподобный дом в Беркшире, заведет там теплицы, чтобы всерьез заняться изучением вопроса о разведении орхидей, знаешь, милый мой, таких чудесных штучек в форме яичек.
Ортенс, как я и предполагал, завела свои порядки. В Монако не было подходящих мест для приема солнечных ванн, хотя княжество и принадлежало Обществу морских курортов, поэтому она стала ездить поездом в другие курортные места побережья, в Болье или Ментон, где имелись и песчаные пляжи, и скалы, питаясь по дороге сэндвичами с белым вином, по вечерам возвращалась в княжество и играла в теннис с симпатичными безобидными англичанами, которые думали, что я играю, ха-ха, в крикет и у которых был семнадцатилетний сын, прыщавый книжный юноша; по вечерам мы ужинали вдвоем, иногда ходили в кино на фильмы с Лоном Чейни[207], этим и ограничивалась моя опека.
— Уезжаю в Барселону, — сказал мне Дик, указывая на наполовину упакованные чемоданы. — По пути остановлюсь в Авиньоне.
Это было на десятый или одиннадцатый день нашей связи.
— Ты ведь говорил, что не сейчас. Ты же собирался только в апреле.
— Передумал, имею право. А что тебя тут держит? Я бы предпочел поехать с тобой, а не с мерзким зубастым типом Буги.
— Кто это такой? О чем ты? Что, вообще, происходит?
— Ну ты же всегда говорил, что мы свободны, как чистый и прозрачный воздух. Необремененные или что-то в этом роде. Все что нам нужно, это лишь перо и бумага и, ага, священный талант, и монастырская келья, и словарь. Живем, где захотим. Ну так и поедем в Барселону с остановкой в Авиньоне. Sous les ponts de[208]. Будем гоняться друг за другом вокруг папского дворца.
— Но у меня же тут сестра, черт побери.
— Да, слышал, слышал, как же, но ни разу не видел, не верю.
— Она, правда, здесь, будь ты проклят. Я не могу ее бросить тут одну.
— Ну а как же этот тип из жоперы, про которого ты говорил? Он ведь за нею присмотрит, верно? Споет ей что-нибудь сладкое.
— Его сейчас тут нет, и слава Богу, что нет. — Нельзя же восемнадцатилетнюю девчонку бросать одну.
— Ну да, он ей тут же вставит, как пить дать. Трахает все, что движется. Ладно, успеется еще съездить в Авиньон. Мне пришла фантазия чего-то остренького испытать сегодня. В Ницце, в старом порту. Только что прочел что-то такое на стене, ну и захотелось потешить задницу. Как моему покойному папаше после обеда. Старый порт, очень мило. В Ницце.
— О чем ты? Чего ты хочешь? Побаловаться с матросами? Подраться? Хочешь, чтобы они тебя вздрючили и содрали с тебя кожу живьем?
— Нет, ну зачем же так сразу. Просто, посмотреть. Поглядеть как они кидаются друг в друга бутылками, как дерутся, мало ли что еще. Полюбоваться на их драные одежды, послушать их грубые речи. Просто для разнообразия.
— Мне кажется, это скверная затея.
— Нет, вы только послушайте этого волшебника, превращающего опыт в бессмертные слова! Читал, что-то такое когда-то, мой милый, это не про тебя. Ты ведь у нас тихая мышка, пишешь только про чужой опыт.
— Ты с кем-нибудь говорил обо мне?
— О, только о себе, все о себе, как всегда. Никто из моих друзей о тебе ничего даже и не слыхал. Ладно, пошли ловить такси до вокзала, а там — ту-ту, в Ниццу!
— Я должен вернуться к семи. Ортенс будет ждать меня.
