— Ортенс. Вот как ее зовут. Ах, ну да, вы же оба наполовину лягушатники. Вот у тебя и будет возможность похвастаться знанием местного жаргона там, куда нас занесет судьба. Редкий жаргон. Говорит на нем, как на родном. Грозный господин. Поехали.
И мы поехали несмотря на мою неохоту. В старом порту мы выпили немного коньяка в двух кафе украшенных сетями и якорями. Время для развлечений, каких искал Дик, было неподходящее, время послеобеденного сна. Наконец, мы набрели на бражничающих матросов, но не французских, а британских. На их сдвинутых на затылок бескозырках значилось “ЕВК Беллерофон”. “Задира-хулиган”, вон, стоит на рейде. Весеннее плаванье. На стойке бара стоял граммофон с трубой, который охраняла сурового вида женщина похожая на бульдога с рыжими кудрями и обнаженными пятнистыми руками толщиною с бедра. Некоторые матросы танцевали под мелодию времен войны “Бинг Бойз”:
Назерлитлдринк, назерлитлдринк, назерлитлдринк уондуазанихарм.
Завод граммофона кончился и пластинка медленно остановилась под недовольные крики и стоны матросов. Хозяйка мускулистой рукой снова завела его. Загорелый как кокосовый орех ливерпульский матрос с черными нечесаными волосами стал ее лапать, приговаривая: “Что за милашка, ишь какие окорока, есть за что подержаться”. Она его ударила, но без злобы. В забегаловке воняло блевотиной и мочой, лужа под дверью сортира указывала на то, что толчок забит.
— Ce monsieur-ci, — начал Дик на чистом, как у гувернантки, французском, — voudrait quelque chose a manger. Un petit sandwich, par exemple[209].
Хозяйка что-то хрипло пробормотала в ответ на местном жаргоне.
— Просто пытаюсь, — улыбнулся Дик одному из матросов, — заказать вам какую-то закуску.
За стойкой бара появился лысый потасканный мужчина в грязном фартуке, он зевал во весь рот, едва проснувшись после сиесты, показывая золотые зубы и обложенный сухой язык. Дик заказал ему два абсента.
— Мне с водой, — добавил я.
— Чепуха. Это кощунство. Веселит сердце, — сказал он, подмигнув матросу и опрокидывая в себя рюмку. — Вот так, залпом надо.
— Мы все это делали, — сказал один из матросов, — но некоторые в этом не признаются. Так вы, ребята — местные?
Одинокий старшина сидел остекленевший за залитым столом. “Уделал я этого ублюдка”, — произнес он несколько раз.
— Я с ним танцую, — сказал другой матрос, побуждаемый своим товарищем, бойко рванувшемся по направлению к нам. С ним — имелось в виду с Диком.
— Я восхищен, — ответил Дик и проглотил третью рюмку абсента.
— Вот так, залпом, никак иначе.
— Будь осторожнее, — заметил я, все еще не окончив первую порцию абсента.
— Все нервничаешь, старина. — Он стал танцевать уанстеп с матросом, молодым человеком с обезьяньим лбом, но честными глазами. “Иф ю уа де онли гал ин де уалд”.
— Так вы — местные ребята?
— Уделал я этого ублюдка.
С отвращением вспоминаю это; непонятно зачем, если я и чуда не могу вспомнить? Вам давно уже не следует мне верить. Дик, это я хорошо помню, настаивал на том, чтобы приготовили коктейль “кровь висельника”, причем смешали его в висевшей на стене банке из-под немецкой солонины: коньяк, виски из Индокитая с косоглазым шотландцем на этикетке, белый ром, настоящий почти черный ром “Кровь Нельсона”, джин, порт, вот эту липкую дрянь похожую на сливовый сок, бутылку Гиннеса, хотя неважно, и эта моча сойдет.
— Настоящий сэр, этот ваш приятель, правду ведь он сказал? — обдав меня ромовым перегаром, спросил матрос по имени Тиш.
— Очень легко пьется, — ответил сэр, разливая по рюмкам коктейль, — признайтесь, ведь легко?
Танцы продолжались, один из танцующих стал нежно покусывать горло партнера, тот млел от удовольствия. Порыв вечернего бриза распахнул дверь заведения, повеяло свежим морским воздухом. Затем дверь снова задраили и мы снова очутились в вонючем полумраке при свете тусклых качающихся ламп в бумажных абажурах. Хорошо пьется, гладко, да.
— Их курит принц Уэльский, знаете вы это? — спросил задиристого вида ливерпулец по кличке Мокрый Нелли. — Могу поспорить, сколько раз на этом выигрывал. Называются “Младенческая попка”, я их видел в продаже.
Хозяйка пожелала узнать, кто будет платить. Сэр заплатит. Он кинул кучу бумажек на залитую цинковую стойку.
— Бога ради, будь осторожней.
Я забрал большую часть денег, спрятал их в карман пиджака, поспорил с хозяйкой по поводу сдачи.
— А с абсентом было бы еще лучше, — сказал Дик, изгибаясь в танце. — Придает дополнительный вкус, этому, как его. Ну да ладно, в следующий раз добавим. Хорошо идет.
— Так кого же нет дома, когда все тут?
— Sang de bourreau[210], — сказал Дик, обращаясь к хозяйке и бармену в грязном фартуке, курившему самокрутку, — запишите это в своем меню в числе настоящих delices etrangers.
— Etrangeres, — поправил я, педантичный дурак. — Женский род, множественное число.
— Ты чего тут, козел, вякаешь про женский род?
Безгубый матрос с белесыми глазами, сидевший у другого конца стойки бара, давно уже следил за мной.
— Сдается мне, — начал он, — что ты именно тот, кого следует вздрючить.
Я нервно выпил.
