— Eau minerale[204], — обратился он к одинокому клерку, который что-то писал за конторкой. — Есть у вас хоть какая-нибудь?
Клерк пожал плечами, потом указал на стенные часы в вестибюле, указал рукой на закрытый бар, запер полки и вернулся к своей писанине.
— Ну ладно, наверху, кажется, осталось немного, — сказал сэр Ричард Карри, баронет, — в моей унылой комнате.
Вид пишущего клерка и моя фамилия вызвали у него какие-то ассоциации и он спросил:
— Вы сказали, ваша фамилия Туми. Вы тот Туми, который пишет разные вещицы? Тот самый Туми?
— Да, пишу кое-что. Кеннет М. Туми, драматург, романист, такая вот чепуха.
— Вот как, тот самый Туми, а вовсе не какой-то случайный добрый самаритянин и все такое, как же, я непременно запомню, вы были очень добры.
— Вы надолго сюда приехали?
— Думал поехать в Барселону. Постойте, я ведь читал одну из ваших вещиц, про пышные волосы и тяжелые груди, и губы, слившиеся в… буууэ, опять чувствую вкус этого проклятого луу гаруу.
— У меня эта книга вызывает такую же реакцию, — ответил я. — Но это то, чего хочет публика. Закон не позволяет некоторым из нас быть честными, если вы понимаете, что я имею в виду.
Он все прекрасно понял. Ярко-зеленые слегка налившиеся кровью глаза посмотрели на меня оценивающе из-под упавшей на лицо светлой пряди.
— Давайте не будем называть это по имени, вы понимаете, о чем я.
О-о, он все понимал.
— А вы здесь живете, не так ли? — спросил он. — В вилле с видом на море, с личным шофером и аперитивами на террасе?
— Ничего похожего. Совсем ничего похожего, по крайней мере, пока. Знаете что, идите-ка вы спать, отдохните как следует, а завтра, если будет желание, встретимся и поболтаем. Можем пообедать вместе, если хотите. У вас тут прилично кормят?
— Мрачновато у них, обеденный зал внизу. Но зато тихо. Давайте встретимся где-то около часа дня, а там решим. Только никакого луу гаруу. Как вас называть, кроме мистер Туми?
— О, просто Кен. Все зовут меня Кен.
— И когда новая планета вплыла в его… верно, Кен? Да, Кен. У меня наверху есть бутылочка, нет, не самая удачная мысль, сам вижу. Бедфордшир, сэр, как говаривал мой старик. Домашний очаг в Беркшире, огромный дом, черт побери, просторный, мрачный, похожий на мавзолей. Ну, до завтра.
Он поднялся. Мы пожали друг другу руки, рука его была вялой, бескостной. Тут я вспомнил про то, что Ортенс и Доменико ждут меня в баре “Отель де Пари”, он, наверняка, ее спаивает с целью соблазнить. Поэтому я не стал провожать Дика до лифта.
Ортенс пила мятный ликер и очень смеялась. Доменико рассказывал ей какую-то забавную историю. Насколько мне было известно, он таких историй не знал. Когда я приблизился, они сидели вместе на красной бархатной банкетке и улыбнулись мне с выражением, которое в те времена я бы назвал ласковой насмешкой. Или, если угодно, с выражением заговорщической насмешки двух гетеросексуалов, двух молодых людей, которых влечет друг к другу — нет, постой, каких молодых людей, это неясно и опасно: Ортенс еще ребенок, а Доменико — неженатый мужчина, значит — явный ухажер, к тому же, латинского происхождения, к тому же, совсем не разделяющий мои предпочтения, обоим известно про мои отклонения, что придает им смелости, еще бы, навязался на их головы этот ходячий анекдот; ничто так не способствует интимному сближению, как такое знание. И конечно, я понимал, что делаю, и что мое положение безнадежно: сам назначаю свидание в гостиничном номере, таким образом оставляя Ортенс наедине с вероятностью, нет, даже с явной возможностью, нет, тут и сомнений быть не может, что Доменико от нее не отстанет.
— Смешали масло с вином, — сказала Ортенс заплетающимся языком. Затем начала икать. Доменико с удовольствием стал похлопывать ее по спине. Она наклонилась вперед, чтобы ему было удобнее это делать.
— Тебе это в новинку, Ортенс, — ласково произнес я, — пойдем, — я не мог выговорить “домой”.
— Ты. Добрый, и-ик, самарит, и-ик. Танцевать хочу. Пошли, и-ик, обратно в то место.
— Спать пора, в постельку, родная. Да и мне пора. Мы устали, день был трудный. — Танец на простынях, понятно, и-ик. Так чем же мужчины друг с другом занимаются?
— Довольно, Ортенс. Допивай и пошли. — Она все икала. — Девять маленьких глотков, потом задержи дыхание.
— Хорошо-то как. Прошло. И-ии-и-к. Черт. — Она, все-таки, сумела встать и пойти, Доменико тоже изобразил послушного брата и сверстника Ортенс, беспрекословно подчиняющегося хмурому старшему брату; как-то все это напоминает инцест. — И-и-и-к. Черт побери.
— Ортенс, следи за выражениями.
Мы спустились вниз по склону горы, налево от нас море сияло огнями. И-и-к. Пока мы взбирались на третий этаж, она, наконец, справилась с икотой. Моя спальня находилась между ее и спальней Доменико, я лежал, прислушиваясь к шагам и шепоту. Но единственное, что я услышал, был легкий храп Доменико, да Ортенс вскрикнула во сне “Maman” и вслед затем разрыдалась.
