Мы вышли, глаза Ортенс сияли от удовольствия, на Доменико она смотрела с восхищением. Это было куда лучше мрачной холодной Англии, хотя она здесь еще не провела и полдня. Она хотела пойти танцевать в другое место, но там могли тоже оказаться грубые американцы, с которыми Доменико снова пришлось бы драться, но я сказал — нет, домой. Но затем, прямо возле бара под названием “Палац” (не знаю, был ли это искаженный английский или это означало “Палец” по сербско-хорватски) и мне представился шанс дать отпор грубиянам. Молодого светловолосого человека тошнило, а двое монакских полицейских грубо требовали от него прекратить блевать в общественном месте, в противном случае грозя забрать его, блюющего, в каталажку. Молодой человек явно английского типа умолял их: “Ну, простите, черт побери, я же не могу, это не в силах человеческих — перестать, наверное, съел чего-нибудь, рыбу, наверное, о господи, опять”, — его снова вырвало. Пока он блевал, один из полицейских ткнул его в плечо, другой засмеялся. Я оказался тут как тут и на своем прекрасном материнском французском стал их стыдить. Да как вы смеете, да знаете ли вы кто это, это же личный друг Его Тишайшего Высочества, и так далее.
— Где вы живете? — спросил я у молодого человека.
— В деревне в Беркшире, вы ее, наверное, не знаете. А тут я остановился в гостинице на горе, как же она называется — “Иммораль”? нет, “Бальмораль”, это так, шутка, с моралью тут все в порядке, о боже мой, опять. — Я подержал ему голову. Полицейские жестами показали мне, что теперь ответственность на мне, заберите его куда хотите, поглядите, весь тротуар заблевал прямо тут, в местах развлечения богатой публики, омерзительно (они сделали жест, как бы приподняв длинные юбки), испоганил всю площадь, затем отсалютовали мне и ушли.
— Страшно виноват перед вами, — промолвил молодой человек, — меня зовут Карри. Он протянул мне руку, но тут его снова начало тошнить, возможно от звука собственного имени.
— Послушай, — сказала Ортенс, — пока ты тут играешь в доброго самаритянина, позволь нам с Доменико пойти куда-нибудь потанцевать, и потом где-нибудь встретимся.
— Встретимся в баре “Отель де Пари”, — сказал я. Только не домой, не дай бог, если эта парочка пойдет домой без меня. Они удалились, держась под руки. Красивая пара, почти одного роста.
— Ну как, получше? — обратился я к молодому Карри. — Готовы к восхождению на гору? Дышите глубже, вот так, глубоко.
— Вы удивительно порядочный человек. Это какая-то мерзкая рыба, которую я съел, loup называется или как-то так, волк по-ихнему, воистину волк, о господи, опять. — Больше рвать уже было нечем. Он выпрямился, глубоко вдыхая морской воздух.
— Кажется, полегчало. Но все равно преследует запах этой дряни, этой loup, так и висит в воздухе, чертов оборотень, как по-французски оборотень?
— Loup garou. Посмотрите, эти полицейские все еще следят за нами. Вы можете идти более или менее прямо? Я взял его под левый локоть и затрепетал. Это ведь была первая мужская плоть, к которой я прикоснулся с тех пор, как, о Боже мой…
— Не стоит все сваливать на loup, — заметил я. — Вы явно приняли кое-что еще сегодня вечером.
— Луууу гарууууу. Я бы сказал, хорошо звучит. Мне нравится. Ну вот, здесь направо, быстро, как его…
Мы повернули.
— Меня зовут, — начал он, — нет лучше не буду говорить, такое несчастное имя, не выношу это индийское дерьмо.
— Оно мне уже знакомо. Имеет отношение к коже.
— А, уже знаете, верно? Интересно. А я вашего не знаю. — Он выглядел слабым, но приятным: очень светлый блондин, худой, гибкий, в элегантном сером костюме, который он даже и не заблевал совсем, аккуратно блевал, не как какой-нибудь пьяница в Глазго под Новый год. — Мне необходимо узнать ваше имя.
Я назвался.
— А-а, мне нравится. Рифмуется с думой, угрюмой. Имеет отношение к могиле, наверное? К могиле, к земле. О господи, опять.
Он снова стал давится в спазме.
— Дышите глубже. Ну вот, пришли.
Маленький вестибюль гостиницы был пуст. Он плюхнулся, обессиленный, мягкий, как тряпичная кукла, на мягкий диванчик. Я сел рядом и спросил:
— Вы здесь один?
— Сирота, — ответил он. — Из родственников остались только тетки и дальняя родня, которым до меня нет дела. Только что исполнился двадцать один год, так что все законно. — Он пьяным жестом показал кому-то нос.
— Я сам — наполовину сирота, — сказал я. — Только недавно похоронил мать. Грипп, знаете ли.
— Моя, — хвастливо заявил он, — погибла во второй месяц войны. Пошла с добровольческим отрядом медсестер, начальницей. Возле Мобержа госпиталь разбомбили. Старику моему повезло несколько больше. Ему чертовски везло вплоть до Амьена, менее года тому назад. Сэр Джеймс. Что делает вашего покорного слугу искренне вашим сэром Ричардом.
Он попытался надуться и придать себе важности, но тут же снова обмяк.
— А, баронет.
— Сэр Дик, Барт. Еще не привык к этому. Во рту черт знает что. Как в загаженной попугаевой клетке. Надо бы хоть минеральной воды выпить, что ли. “Перрье” или “Эвиан”, или что у них там есть.
